Великий Гэтсби. Главные романы эпохи джаза: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В этот момент ее глаза увлажнялись, и она не сознавала, что ее слова иллюзорны. Однако Энтони помнил, что бывали дни, когда они умышленно ранили друг друга и едва ли не радовались этому. Она непрестанно озадачивала его, сначала задушевная и чарующая, отчаянно стремящаяся к непредвиденному, но совершенному единству, а потом молчаливая и холодная, явно равнодушная к любым обстоятельствам их любви или ко всему, что он мог ей сказать. Он часто возводил причины этой зловещей отчужденности к какому-то физическому расстройству, – она никогда не жаловалась ни на что подобное, пока все не заканчивалось, – либо подозревал собственную небрежность, или бесцеремонность, или неудобоваримое блюдо за обедом, но даже тогда ее манера распространять вокруг себя непреодолимую дистанцию оставалась тайной, похороненной где-то в глубине двадцати двух лет непреклонной гордости.

– Почему тебе нравится Мюриэл? – однажды поинтересовался он.

– Она мне не очень нравится.

– Тогда почему ты общаешься с ней?

– Просто для общения. С этими девушками не нужно тратить силы. Они верят всему, что я им говорю… но Рейчел мне вполне нравится. Думаю, она находчивая, к тому же чистенькая и гладкая, правда? В школе и в Канзас-Сити у меня были другие друзья, все более или менее случайные. Девушки просто порхали ко мне и от меня с такой же легкостью, как и парни, которые водили нас в разные места. Они не интересовали меня после того, как обстоятельства переставали сводить нас вместе. Теперь они в основном семейные люди. Впрочем, какая разница – все они были обычными людьми.

– Тебе больше нравятся мужчины, да?

– О, гораздо больше. У меня мужской склад ума.

– Твой ум похож на мой, – не слишком предрасположенный к любому полу.

Впоследствии она рассказала ему о начале своей дружбы с Блокманом. Однажды в ресторане «Дельмонико» Глория и Рейчел встретились с Блокманом и мистером Гилбертом за ленчем, и любопытство побудило их присоединиться. Он весьма понравился ей. Его общество было облегчением после более молодых мужчин, поскольку он довольствовался немногим. Он потакал ей и смеялся независимо от того, понимал ли ее или нет. Она несколько раз встречалась с ним, несмотря на открытое неодобрение родителей, и через месяц он предложил ей выйти за него замуж, предлагая все возможное, от виллы в Италии до блестящей карьеры на киноэкране. Она рассмеялась ему в лицо, – и он тоже рассмеялся.

Но он не опустил руки. К тому времени, когда на сцене появился Энтони, он неуклонно продвигался вперед. Она довольно хорошо относилась к нему, не считая того, что постоянно давала ему оскорбительные прозвища, прекрасно понимая, что он в образном смысле старается держаться рядом с ней, пока она уклоняется от прямого ответа, готовый подхватить ее, если она упадет.

Вечером перед объявлением о своей помолвке она все рассказала Блокману. Это было тяжким ударом для него. Она не делилась подробностями с Энтони, но намекнула на то, что он не замедлил оспорить ее выбор. Энтони предполагал, что разговор закончился на бурной ноте, когда Глория, очень спокойная и непреклонная, полулежала в углу дивана, а Джозеф Блокман из компании «Образцовое кино» расхаживал по ковру с прищуренными глазами и опущенной головой. Глория жалела его, но рассудила, что будет лучше не показывать этого, и в последнем порыве доброжелательности попробовала заставить его наконец возненавидеть ее. Но Энтони, понимавший, что величайшее очарование Глории заключалось в ее равнодушии, догадывался, какой тщетной была эта попытка. Он часто, хотя и мимоходом, задумывался о дальнейшей судьбе Блокмана, но в конце концов совершенно позабыл о нем.

Золотая пора

Однажды днем они заняли пустые места на солнечной крыше автобуса и часами катались от меркнущей Вашингтон-сквер вдоль грязной реки, а потом, когда шальные лучи света покинули западные улицы, проплыли по напыщенной Парк-авеню, потемневшей от зловещего бурления возле универмагов. Движение загустело и остановилось в бесформенной пробке; автобусы по четыре в ряд возвышались над толпой в ожидании свистка уличного регулировщика.

– Смотри, какая красота! – воскликнула Глория.

Перед ними стоял мельничный фургон, обсыпанный мукой, с напудренным клоуном на козлах, управлявшим парой лошадей, – черной и белой.

– Какая жалость! – посетовала она. – В сумерках они бы выглядели очень красиво, если бы только обе лошади были белыми. Сейчас я просто счастлива быть в этом городе.

Энтони покачал головой, не соглашаясь с ней.

– Мне этот город кажется фигляром, который всегда старается достичь потрясающей столичной изысканности, которую ему приписывают. Он пытается быть романтической метрополией.

– Не думаю. Мне он кажется впечатляющим.

– На первый взгляд. Но на самом деле это неглубокое, искусственное зрелище. Здесь есть свои разрекламированные звезды и хлипкие, недолговечные декорации, а также, должен признать, величайшая армия статистов, собранная в одном месте… – Он помедлил, коротко рассмеялся и добавил: – Технически превосходно, но не убедительно.

– Готова поспорить, что полисмены считают людей дураками, – задумчиво сказала Глория, наблюдавшая за крупной, но явно трусливой дамой, которой помогали перейти через улицу. – Они всегда видят людей испуганными, беспомощными, старыми… впрочем, они такие и есть. – Она помолчала и добавила: – Лучше бы нам поторопиться. Я сказала матери, что рано поужинаю и отправлюсь в постель. Она говорит, что я выгляжу усталой, будь оно все проклято.

– Лучше бы мы поскорее поженились, – рассудительно пробормотал он. – Тогда нам не придется желать друг другу спокойной ночи и мы сможем делать то, что хотим.

– Вот будет здорово! Думаю, нам будет нужно много путешествовать. Хочу отправиться на Средиземноморье и в Италию. И еще мне хотелось бы когда-нибудь выступить на сцене, – скажем, примерно через год.

– Будь уверена. Я напишу для тебя пьесу.

– Вот будет здорово! А я в ней сыграю. И потом, когда у нас будет побольше денег… – это была неизменно тактичная ссылка на смерть старого Адама Пэтча, – мы построим великолепное поместье, правда?

– О да, с личными бассейнами.

– С десятками бассейнов. И с личными реками. Как хочется, чтобы это было прямо сейчас!

По странному совпадению он как раз в тот момент желал того же. Словно ныряльщики, они углубились в темный водоворот толпы и вынырнули на прохладных Пятидесятых улицах, неспешно направляясь в сторону дома, бесконечно романтичные друг с другом… они гуляли одни в спокойном саду с призраками, обретенными в мечтах.

Безмятежные дни были похожи на баржи, дрейфующие по медленно текущей реке; весенние вечера были исполнены грустной меланхолии, делавшей прошлое прекрасным и горьким, приглашавшей их обернуться и увидеть, что влюбленности былых лет давно мертвы вместе с позабытыми вальсами своего времени. Самые мучительные моменты возникали, когда их разделяла какая-нибудь искусственная преграда; в театре их руки украдкой соединялись, отправляя и возвращая легкие пожатия в долгой темноте; в многолюдных залах они беззвучно шевелили губами, образуя слова, видимые лишь друг для друга, не зная, что они следуют по стопам запыленных поколений, но смутно представляя, что если истина есть окончание жизни, то счастье есть ее состояние, которое нужно лелеять в одно краткое и трепетное мгновение. А потом, в одну волшебную ночь, май стал июнем. Оставалось шестнадцать дней… пятнадцать… четырнадцать…

Три отступления