Я прервала его:
— Например, штраф за превышение скорости?
Он расхохотался.
Я кипела от злости.
— Твой голос намного стал лучше, — прокомментировал он после того, как его смех утих.
— Как я уже сказала сегодня утром, я в порядке.
— С тобой все в порядке, потому что ты весь день не разговаривала и горло твое отдыхало, — ответил он.
Вероятно, он был прав. Это и навязчивое употребление пастилок Эдвины для горла. Я не поделилась с ним ничем из этого.
— Я еду домой, — сообщил он мне.
— Молодец, — сказала я с приторной сладостью, но почувствовала, как у меня участился пульс.
Я проигнорировала свой пульс. Люсьен проигнорировал мое «Молодец».
— Ты уже ела?
— Эдвина сейчас готовит ужин.
— Хорошо. Я буду дома через пять минут.
— Знаешь, — непринужденно произнесла я, — тебе необязательно звонить, когда ты находишься в пяти минутах от дома. Мы могли бы провести этот чрезвычайно важный разговор через пять минут, когда ты будешь дома.
— Да, моя зверушка, но я беспокоился о тебе весь день и обнаружил, что не могу ждать еще пять минут, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.
Мою стервозность как рукой сняло. Главным образом потому, что его слова заставили меня почувствовать себя очень, очень хорошо.
И это напугало меня до глупости или, в данном случае, снова напугало до стервозности.
— Перестань быть таким милым, — огрызнулась я.
— Почему? — В его голосе слышался нарастающий смешок.
— Потому что я не знаю, что с этим делать, — ответила я.
Его голос стал бархатным.
— Сегодня вечером я научу тебя, что с этим делать.
Моя матка (и части юга) покрылась рябью, и это было здорово.
Двигаемся дальше!
— Скоро увидимся, — сказала я ему.
— Пока, милая, — ответил он и отключился.
Я нажала на кнопку, чтобы выключить телефон, проигнорировала свои все еще пульсирующие женские части и объявила комнате:
— Люсьен говорит, что я могу говорить, и он будет дома через пять минут.
Эдвина метнулась вперед, держа в руках пастилку для горла.