Еще была ночь, еще неистово гудел океан, а пассажиры с надеждой и радостью смотрели на выступающую из темноты высокую, гудящую на ветру башню маяка, на короткие проблески — две секунды света, пять секунд темноты, — которые несли спасение.
А Лозунов молчал. Не в его характере было хвастаться. Единственное, что он иногда позволял себе говорить: «Кто в море не бывал, тот горя не видал!» — хотя Анатолий, влюбленный в море, считал себя самым счастливым человеком на свете.
«Хоть бы снова не повторилась такая же история со «Стремительным», — подумал я.
И все эти двое суток, пока длился шторм, меня не покидали тревожные мысли о Лозунове, Ганычеве и особенно о Котике Палее.
А разве у вертолетчиков, работающих на малых рейсах, не бывает таких героических эпизодов?
Как раз в эти дни на побережье из уст в уста передавали рассказ о том, как два пилота на МИ-1 в немыслимых для полета условиях спасли тринадцать портовых рабочих, которым грозила гибель в бушующем море.
В то февральское утро, когда они на свой страх и риск подняли в воздух вертолет, метеосводка предупреждала: «Ветер 16 метров в секунду, снежные заряды, шторм 8 баллов. Всякие полеты запрещены».
...На внешнем рейде, в нескольких милях от скалистых берегов Сахалина портовики загружали топливом трюмы океанского парохода «Новороссийск».
Осенняя навигация кончилась, и погрузка велась в спешном порядке, потому что в эту ненастную пору редкий день обходился без шторма.
Когда старшина рано утром повел на рейд катер с плашкоутом на буксире, море уже было неспокойно. Шквальный ветер поднимал крутые волны. С низкого темного неба сыпал дождь пополам со снегом.
Эти несколько миль обычного рабочего рейса давались с большим трудом и заняли порядочно времени. Старшина, видя, как быстро меняется море, поторапливал грузчиков, хотя они и так ни минуты не стояли без дела.
Как только весь уголь был отдан, старшина тут же отвалил от борта парохода. Когда до берега осталось всего несколько миль, ветер достиг ураганной силы. Перед самым носом катера неожиданно выросла высокая волна. Она вскинула катер на белый кипящий гребень, подержав несколько секунд, бросила вниз, навстречу другой волне, и та всей своей тяжестью обрушилась на палубу.
В кубрик хлынула вода, заглох мотор, и, пока моторист снова завел его, прошло минут десять. Катер порядком отнесло, и старшине стоило больших усилий удержать в руках рулевое колесо. Буксирный трос то до предела натягивался, то вдруг ослабевал настолько, что плашкоут — широкая плоскодонная баржа, — лишенный опоры, к тому же без груза, стал зачерпывать бортом воду.
Шторм с каждой минутой усиливался. Море стало темно-свинцовым. Небо, сплошь обложенное тучами, опустилось так низко, что казалось, до него дохлестнет гребень волны.
С берега уже заметили, что катер с плашкоутом попал в беду, и на холмах развели костры. К счастью, у причала стоял теплоход «Обь», и начальник порта, сообщив капитану о бедственном положении людей в море, попросил его выйти на помощь.
Едва теплоход стал подходить к катеру и развернулся к нему бортом, как на плашкоут лавиной обрушился вал высотой с пятиэтажный дом. Буксирный трос, не выдержав тяжести, лопнул. Плашкоут стало уносить к рифам. Огромные, черные, ребристые, захлестнутые прибоем, они вдруг обнажились, точно приготовились принять баржу с людьми.
Но когда до гибельных рифов осталось совсем немного — один короткий бросок, — подбежавшая сбоку волна подхватила плашкоут и стремительно пронесла его мимо.
Люди тут же навалились на якоря, быстро столкнули их с палубы.
Теперь к плашкоуту, который держался, словно на ниточках, на двух якорных цепях среди свирепого буйства волн, нельзя было подойти ни с берега, ни с открытого моря.
...Согласно инструкции, получив сигнал бедствия, командир вертолета обязан «по-аварийному» связаться со своим начальником, попросить разрешение на вылет. Тарсанов заранее знал, что вылет не разрешат. В такую непогодь даже реактивные лайнеры не поднимаются в воздух, а о легких жучках-вертолетах и говорить нечего.
Он вызвал из дежурки авиатехника Медведева, опытного авиатора, с мнением которого считался.
— Как, Владимир Александрович?
Медведев посмотрел на хмурое небо, стряхнул с мехового воротника кожаной куртки дождевые капли и ответил вопросом:
— Ну, а как думает командир?
Тарсанов угрюмо молчал. Сдвинув на затылок тугой шлем, он посмотрел на дальний край летного поля, где стоял МИ-1.
— Командир думает, что надо спасать людей, — сказал наконец Тарсанов мрачно, каким-то не своим голосом.
— Значит, летим? — Медведев добавил излюбленной шуткой: — Бог не выдаст, свинья не съест!
На это Тарсанов в тон ему ответил:
— На бога надейся, а сам не плошай!
Хлюпая по лужам, они прошли в конец летного поля, где стоял еще с вечера заправленный горючим МИ-1, сдернули мокрый, прилипший к фюзеляжу брезентовый чехол и забрались в кабину.