Когда 18 апреля 1963 года Тарсанов и Медведев услышали по радио Указ Президиума Верховного Совета о награждении их за мужество, отвагу и высокое летное мастерство орденами, — к радости, которую они испытали, прибавилось и чувство тревоги.
Диспетчер, прибежавший поздравить товарищей, сказал:
— Видать, хлопцы, победителей не судят!
«Да, в наших далеких краях работа на малых рейсах требует большого мужества», — подумал я, идя навстречу вертолету, приземлившемуся на зеленом берегу.
Назавтра распогодилось совсем. С утра стало солнечно, и весь день ни одна тучка не появлялась на чистом, голубом небе. Только на лимане еще гуляла небольшая зыбь, но вскоре и она исчезла.
Вечером с вертолетом, доставившим в рыбацкий поселок врача, я улетел на побережье Охотского моря.
Однажды ночью
Вспомнился мне один давнишний случай.
Перед самой темнотой, когда над лесистыми сопками догорал закат, два пограничника — сержант Лебедь и ефрейтор Лютиков — вышли из ворот заставы, углубились в густые ивовые заросли и затерялись в них. Миновали узкий распадок, заваленный буреломом, и совершенно бесшумно, как тени, пробрались к дозорной тропе. Здесь они на минуту остановились, прислушались к лесной тишине. Не обнаружив ничего подозрительного, они проследовали дальше. Задание, которое дал им капитан Скиба, отпечаталось у них в мозгу с такой точностью, что они могли бы повторить все это слово в слово.
А Скиба говорил вот что:
— Пойдете берегом реки по дозорке. У Черепашьей заводи разойдетесь. Лебедь пойдет к Теплому ключу, Лютиков — к хутору Липки. Тщательнейшим образом осмотрите квадрат 2456, где третьего дня вами был задержан человек с посохом. Можно предполагать, что исчезновение лазутчика заставит самураев перебросить другого шпиона. Ясно?
Все, конечно, было ясно.
Они шли, может быть, час, скорее чувствуя, чем видя друг друга в этой кромешной темноте.
У этих двух воинов, как однажды сказал капитан Скиба, выработался свой стиль охраны границы. Хотя внешне они были совершенно разными: Лебедь — высокий, костистый, темный; Лютиков — маленький, щуплый, белобрысый, — в наряде они действовали так, будто не два человека, а один вышел на дозорку.
У Лебедя и Лютикова, казалось, были согласованы не только все движения, — они и понимали друг друга без слов. У них существовал целый кодекс условных знаков, примет, сигналов, которые были понятны только им, и воины пользовались ими с величайшей бережливостью и расчетом.
Так было и третьего дня, когда Лебедь и Лютиков настигли нарушителя. Если хорошенько вдуматься в те сложнейшие восьмерки и петли, которые они с изумительной точностью бесшумно прочертили в тайге, — получалось, что не они шли за чужим человеком, а он шел именно туда, где его наметил задержать пограничный наряд.
А история с посохом?
Когда Лебедь отобрал его у странника в монашеской одежде, тот отказался идти. «Хром я, ребята, — с жалостью к себе сказал он, — припадаю на левую ногу».
Если бы разрешалось вступать в переговоры с нарушителем границы, Лютиков спросил бы его: «Как же ты, батя, хромой калека, добрых семь километров пробирался по тайге, менял обувь, лазил, как рысь, на деревья?»
То, что у «монаха» при обыске, кроме железного крестика на шее, ничего не было обнаружено, ничуть не смутило пограничников. Он мог держать тайный шифр в уме. И скорей всего, так оно и было. Однако раздумывать не хватало времени. Они достаточно намучились в этот день, идя по запутанному следу нарушителя, пока настигли его в узком распадке в густых зарослях лещины.
Уже смеркалось, а до заставы добрых три часа ходьбы. Не понесут же они этого здоровенного дядьку на руках. И Лебедь приказал Лютикову: «Дай ему посох! Но Лютиков почему-то не торопился. Он с каким-то любопытством рассматривал посох, до блеска отполированный, с тщательно подструганными, утонченными книзу сучками и широкой, в виде миниатюрного тесака, ручкой.
Потом Лютиков приложил посох к уху, перебрал пальцами каждый сучок, прощупал ручку-тесак. На желтоватом с глубокими морщинами лице «монаха» выразился испуг. Вдруг Лютиков с размаху переломил на колене посох пополам. И что бы вы думали? Из торца верхней половинки пограничник извлек туго свернутую в трубочку вощеную бумажку, испещренную, как после выяснилось, мельчайшими знаками секретного шифра...
Случай, о котором пойдет речь в этом рассказе, многим, возможно, покажется выдуманным, но, как говорится, из песни слова не выкинешь. Он произошел как раз в ту темную ночь, когда Лебедь и Лютиков снова шли по дозорке вдоль берега пограничной реки...
Нарушитель переплыл реку на доске, вылез на холмистый, заросший густым тальником берег и остановился, решая, как пойти дальше. В лесу было тихо. Слабый ветер раскачивал вершины темных тополей. В нескольких местах разорвалась туча, брызнули в узкие просветы звезды, но они еще больше подчеркнули темноту ночи. Нарушитель лег и, бесшумно раздвигая тальник, тихонько пополз, ощупывая руками землю, в надежде найти тропинку. Вскоре он нащупал ее, встал и осторожно пошел в своих мягких резиновых туфлях, чтоб след подметок, приклеенных носками назад, не очень сильно отпечатывался на мокрой от росы траве.
Он бы, вероятно, умер со страху, если бы вдруг узнал, что случайно попал на ту самую дозорку, по которой шли в это же время два пограничника. Так уж получилось, что нарушитель оказался между Лебедевым и Лютиковым, не видя и не слыша ни того, ни другого.
Попав на чужую землю, среди чужой ему природы, с одной лишь настойчивой мыслью — поскорее добраться до нужного места, сделать свое дело и вернуться назад, чужой человек не задерживал своего внимания на многих мельчайших приметах, которые в других условиях, скажем, на его родине, могли бы его насторожить.
Однако он здо́рово попутал в эту ночь пограничников. Когда Лебедь оглядывался и скорее чувствовал, чем видел, что позади идет человек, он был уверен, что это Лютиков; когда же Лютиков выхватывал из тьмы силуэт идущего впереди, то, конечно, принимал его за старшего наряда.
У Черепашьей заводи — озерцо тускло блеснуло в темноте — Лебедь повернул влево. В ту же минуту, совершенно не видя Лебедя, вправо пошел нарушитель, силуэт которого Лютиков снова выхватил из темноты. Он и теперь принял чужого за своего, — подумал, что старший наряда решил по пути проверить завалы из бурелома, где можно легко спрятаться, и поэтому повернул вправо, а не влево. Такие мелкие отклонения от задания вполне допустимы, и Лютикова это ничуть не смутило, тем более, что капитан Скиба всячески поощрял инициативу.