Огромная волна ударила в борт станового кунгаса, наклонила его и накрыла часть невода лохматой гривой. В море полетела железная печурка с медным котлом, в котором варилась уха на ужин, вырвало с гвоздями два топчана.
— Исабунку на воду! — скомандовал Помелов.
Бирюков подбежал к исабунке, поднял ее обеими руками, бросил на кипящий гребень вала и сам прыгнул в лодку. В ту же минуту ее подхватило, закружило, как щепку, потом стремительно швырнуло вниз, но следующая волна вновь вынесла на высокий гребень. Евдоким изо всех сил греб единственным коротким веслом, каким-то чудом удерживаясь на поверхности, и, улучив мгновение, погнал исабунку к центральнику. Ее то швыряло с борта на борт, то поднимало на дыбы, то вовсе накрывало волной, и просто непонятно было, как она вдруг снова появлялась «живой» из воды.
— Канат цел! Натяжение нормальное!
Ветер к концу дня ослабел до двух-трех баллов, и хотя на море после шторма осталась довольно крупная зыбь, Помелов велел навешивать ловушки.
Пока рыбаки с других неводов пережидали шторм в тихой бухте, Помелов успел отправить на пристань четыре кунгаса первосортной рыбы.
— Зарываешься, Петрович! — встретив на берегу Помелова, сказал бригадир соседнего невода Игнатов. — Рискуешь и людьми и материальной частью.
— Риск, Игнат Павлович, благородное дело! — шутливо ответил Помелов.
— Смотря по обстоятельствам!
— Вот именно, — прежним тоном сказал Помелов.
— Ежели, как прежде было, за хищником гнаться, — я не возражаю.
— Намекаешь, Игнат Павлович! — Помелов понял, что Игнатов имеет в виду прежнюю службу его, Помелова, на военном сторожевике.
— Намекаю!
— А море тоже «хищник» порядочный, по-моему, — засмеялся Помелов. — И его укрощать надо.
— Много, Петрович, на себя берешь.
— По силам и беру! — теперь уже резко сказал Помелов.
— По силам ли? — Нас, рыбаков, день год кормит. Сам знаешь,
рыбка ждать не будет, пока мы в тихой бухте шторм пережидаем.
— Вот ты-то, Петрович, и намекаешь! — вспылил Игнатов, доставая из глубокого кармана клеенчатых штанов папиросы.
Помелов, однако, опередил. Быстро достал свою пачку, протянул ее Игнатову.
Когда стали закуривать и взгляды бригадиров встретились, Помелов, к своему огорчению, уловил в глазах Игнатова злобу.
— Ты это брось, дружище! — сказал Помелов. — И не зарываюсь я вовсе. Не приступи я к активному лову, остался бы, как говорится, на бобах. И тебе, Игнат Павлович, советую.
Игнатов взорвался:
— Людьми своими рисковать? Видал я, как ты их в самую кипень кидал, когда по всем правилам техники безопасности нельзя морю носа казать. — И более сдержанно, но не менее зло: — Негоже, Петрович, такой дорогой ценой авторитет себе зарабатывать!
— Ах вот ты куда! Ладно, придет время, — поймешь, кто прав, кто виноват!
Спустя неделю, когда на путине наступило затишье, бригадиры неводов вышли на катере в соседний комбинат на партийное собрание. Путь предстоял довольно долгий. Кто читал газету, кто играл в домино, а Игнатов сидел в стороне на баке, хмурый, нахохлившийся, похожий на филина, и беспрерывно курил.
Не повезло ему в эту путину.
Пока его бригада пережидала в тихой бухте тот жестокий восьмибалльный шторм, невод почти весь вышел из строя. На ремонт потребовалось три-четыре дня, и за это время прошли главные косяки сельди.
После разговора с Помеловым у Игнатова в душе остался неприятный осадок. Меньше всего ему хотелось ссориться с Арсением Петровичем — человеком прямым, честным, исключительно принципиальным. Он догадывался, что Помелов на собрании выскажется за активный лов, что он непременно скажет о том, что «некоторые» (все, конечно, поймут, в чей адрес это будет сказано), чуть заштормит, бросают на произвол орудия лова и уходят за сопочки, в тихом заливчике отсыпаться.
«В конце концов не от хорошей жизни пришла к Помелову мысль оставаться во время шторма на неводе, — думал Игнатов. — Просто нужда заставила. Но зачем же обобщать, зачем навязывать это другим? Недодал я сельди в эту путину, додам позже трески. Так или иначе, цифру плана округлю...»