Часа полтора мы еще идем заливом, потом резко поворачиваем к небольшому скалистому мысу, очертания которого едва заметны вдалеке. Над морем кружатся чайки. По их ленивому полету можно догадаться, что день будет тихий, ясный и на море не предвидится никаких волнений. Ведь давно известно, что чайки дружат с волной и заранее чуют ее, а нашему мотоботу волна совершенно ни к чему. Даже при волнении в три балла трепанголовы не выходят на промысел и отсиживаются на берегу.
Меж тем солнце встает все выше. Влажный воздух накаляется до того, что становится трудно дышать. Я покидаю тесный кубрик, сажусь около воздушной помпы, наблюдаю, как матросы готовят ее к работе. Они разбирают помпу — этот главнейший агрегат на мотоботе, — протирают, смазывают каждый винтик, потом собирают, пробуют, или, как здесь говорят, «расхаживают», и, убедившись, что воздух накачивается нормально, тут же остаются на вахте.
Бухта, где мы бросаем якорь, защищена небольшими скалами и имеет форму подковы. Глубина ее порядочная — около двадцати метров. Под зеленоватой водой колышутся пурпурные водоросли, стебли морской капусты, трава — зостера. Прошлым летом ловили трепангов около острова Рикорд, и еще тогда облюбовали эту бухту, но поохотиться здесь из-за начавшихся штормов не пришлось.
Первым идет на погружение Владимир Потанин. Высокий, атлетического сложения, с обветренным смуглым лицом и живыми глазами, он уверенно подходит к краю борта, где спущен в воду железный трап, делает короткую разминку, несколько раз всей грудью глубоко вдыхает воздух и подает знак, чтобы подносили водолазное снаряжение. Кажется, что этот человек рожден для моря и по праву выбрал нелегкий и, прямо скажем, опасный труд трепанголова.
Матросы помогают ловцу облачиться в водолазный костюм: За это время Потанин успевает выкурить папиросу, — ведь он расстается с мотоботом на несколько часов. Когда все болты тщательно завинчены, на грудь и на спину ловца навешивают еще дополнительный груз, потом привязывают к поясу шланг воздухопровода, телефон.
Трепанголов уже совершенно не похож на земного жителя; он уже какой-то другой, нездешний. Пока еще не надет шлем, я подхожу к Потанину, чтобы пожелать удачи. Он перехватывает мой взгляд, улыбается.
— До скорой встречи.
Он тяжело перекидывает ногу через борт, становится на трап.
— Промыть иллюминатор в шлеме! — распоряжается шкипер и посылает матроса на весла.
Второй водолаз, Климкин, промывает толстое стекло в шлеме, завинчивает болты.
— Сигнал к погружению! — снова слышится голос шкипера.
Тут быстро начинает работать помпа. Шланг наполняется воздухом.
Климкин дает в руки Потанину багорик, засовывает ему за пояс острый нож, на случай встречи с осьминогом, расправляет сетчатый мешок — питомзу — и слегка постукивает по круглому шлему гаечным ключом. Повинуясь этому сигналу, трепанголов спускается по ступенькам трапа, отрывается от него и уходит в глубь бухты.
На воде возникают пузыри. Точно пунктиром отмечают они движение ловца. Одновременно они свидетельствуют, что снаряжение прилажено хорошо, воздух идет в шланг нормально. Когда стрелки манометра показывают глубину двадцать метров, Полторак поправляет наушники, запрашивает в микрофон:
— Володя, как обстановка?
— Грунт местами илистый, есть небольшие скалы, трепангов много.
— Ясно, работай!
Я с удивлением думаю, что груз свинца и меди, совершенно непосильный на земле, там, на дне морском, не только не обременяет Потанина, а кажется невесомым и ничуть не мешает ему свободно и легко передвигаться в лабиринтах подводных скал, в густых зарослях водорослей и морской капусты, чьи стебли порой достигают огромной высоты. Правда, ходить приходится короткими шагами, едва касаясь грунта, ибо тебя норовит вытолкнуть наверх. Вокруг ловца, ничуть не опасаясь, словно принимая его за подводного жителя, тучами вьются рыбы разной формы и величины. Некоторые даже тыкаются мордами в иллюминатор, мешают видеть; их приходится смахивать рукой.
Другое дело — трепанги. Они либо лежат на дне, как большие огурцы, либо ползут, вытягиваясь, как гигантские гусеницы. Остановившись, они начинают присасываться к донным скалам, неожиданно меняя форму тела, делаясь почти шарообразными. Однако глаз ловца достаточно наметан, чтобы безошибочно, одним ловким движением подцепить трепанга багориком и забросить его в питомзу, которая вмещает около четырехсот штук. Когда она раздувается до отказа, Потанин просит по телефону подать «конец».
«Конец» или «кончик» — длинный канат со свинцовым грузом. Шкипер бросает его очень точно, почти в самые руки ловца, который сразу же поддевает крюком питомзу и отправляет ее наверх.
Начинает «вирать» лебедка, и первая добыча с морского дна через несколько минут появляется у борта. Тут же спускают новую питомзу, а в это время матросы приступают к первичной обработке трепангов: вспарывают ножами брюшки, потрошат внутренности, моют и кидают в бочки.
Каждые десять-пятнадцать минут с морского дна поступает на мотобот питомза с трепангами. На палубе их уже столько, что матросы едва поспевают разделывать.
Вдруг я замечаю, что лицо шкипера странно меняется. В глазах пропадает прежняя живость.
— Ясно слышу! — говорит он в микрофон тревожным голосом. — Старайся обойти его. В случае опасности — сообщи! — И обращается к матросам: — Оставить разделку, все к помпе!
— Осьминог, — сообщает Полторак. — Пока лежит, присосавшись к скале.
— Сообщи, чтобы не тревожил его, — советует Климкин.
— Второй раз не потревожит.
Оказывается, из всех подводных животных наиболее опасны для трепанголова электрический скат и осьминог. Скат обычно норовит ударить ловца электрическим током, зато осьминог, как давно замечено, никогда сам на человека не нападает. Но сто́ит только слегка потревожить его, как это морское чудовище, обладающее огромной силой, начнет преследовать обидчика.
Потанину однажды пришлось вступить в единоборство с осьминогом, и этот случай надолго запомнился.