Бригада Помелова первой на побережье выполнила план добычи горбуши, доставив на плот рыбозавода более десяти тысяч центнеров первосортной рыбы. Но следом за горбушей ожидались косяки «нярки», и помеловцы решили сдать сверх плана еще несколько тысяч центнеров.
— Ну как, братки, дадим тысяч пять красной? — спросил бригадир.
— Раз Петрович цифру прикинул, чего ж не дать! — всегда согласный с бригадиром, сказал Темняков, поглаживая свою рыжую боцманскую бороду.
Темняков был из тех славных рыбаков, что имели на своем личном счету не менее пяти сломанных бортовых весел.
Когда мне рассказали об этом, я долго не понимал, что за доблесть «ломать весла». Оказывается, это великая доблесть. В прежние годы, когда улов рыбы доставляли с невода на завод без помощи катеров, просто на кунгасах с веслами, Темняков в иные дни, по пути к берегу, ломал огромные дубовые весла, а ведь сломать такое весло на кунгасе мог только человек огромной физической силы, и, по старым рыбацким традициям, такому геркулесу вручали денежную премию. Правда, еще ни разу во время гребли не пришлось Темнякову ломать кормовое весло, за что полагалась еще бо́льшая премия, но и без того авторитет старого рыбака был высок.
Невод Помелова считался на побережье самым передовым, но успех достался рыбакам в жестокой борьбе с неистовой стихией океана. Первое испытание пришлось выдержать в мае, когда невод был только что поставлен. Неожиданно среди ночи северный ветер пригнал огромные льдины. Они медленно двигались к берегу, готовые подмять под себя зыбкое строение, на которое ушло две недели упорного труда целой бригады рыбаков. Трижды Помелов объявлял аврал. Снимали ловушки. В нескольких местах подрубили оттяжки, ослабляли центральный канат, чтобы он не лопнул под напором льдин.
Не успел отойти лед, — начались штормы, и до половины июня рыбаки не знали спокойного часа. Рвались оттяжки, и десятки пикулей с грузом оставались на дне океана никому не нужным балластом. Тогда нагружали песком и камнем новые пикули, вывозили их в море и топили, закрепляя оттяжки и натягивая центральный канат длиной в полтора километра. А таких оттяжек требовалось двести шестьдесят — через каждые семь-девять метров по одной.
— Ничего, братки, выдюжим! — подбадривал своих людей Помелов, стараясь скрыть тревогу. — Гнет нас море, да не согнет! Еще два-три денька — и наладим свое хозяйство...
И вот прошли «два-три» денька. Прежде чем выйти на невод, надо было подумать, как возместить упущенное. Ведь первые косяки сельди прошли. Со дня на день двинутся другие. А прогноз погоды по-прежнему неутешительный.
Снова собрались ловцы. Первым делом Помелов обратился к исабунщику.
Бирюков с минуту помялся, закуривая и чувствуя на себе пристальный взгляд бригадира, сказал не очень твердо:
— Не уходить с невода! Нехай себе, Петрович, шторм, — а мы на лову! Нехай с других неводов люди уходят в тихую бухту, а нам туда дорожка заказана!
— Верно, нам надо ловить даже тогда, когда другие считают, что ловить невозможно. Вот и наверстаем упущенное, — оживился Помелов. — Тут уж я на тебя надеюсь, Евдоким Афанасьевич.
— За меня, Петрович, не думай, охраню невод!
— Прав Евдоким, — сказал Темняков. — Была бы рыбка, а к берегу подведем!
Обещание исабунщика, и особенно кунгасника, уже во многом решало успех дела. Даже при удачном улове не так-то легко во время шторма подвести к буйку мертвого якоря нагруженный рыбой кунгас и передать, как тут говорят, прямо в руки курибанам. На Темнякова можно надеяться. Ну, а ловцы на неводе? Помелов никогда не ждал момента, когда рыба начнет подходить к ловушкам большими косяками, он не пренебрегал и малыми.
— Из малого большое растет, а нынче нам с малого разбег брать надо! — убеждал он рыбаков, наперед зная, что кое-кто пропустит его слова мимо ушей.
Так случилось однажды с Егором Нечкиным. С недосыпу (любил парень «маленькую» зашибать) поленился перебрать ловушку; мол, зачем по крохам горбушу брать, когда с часу на час целый косяк подойти может. Помелов, приехав на невод, застал Нечкина безмятежно покуривающего «козью ножку», в то время как остальные ловцы загоняли рыбу в ловушки.
— Ты что, Егорка, прохлаждаешься? — спросил Помелов, измерив парня недобрым взглядом.
— А чего, Петрович, гнаться за ней? Скоро сама подойдет.
Лицо бригадира налилось кровью. С трудом перевел дыхание, сжал кулаки и негромко, с хрипотцой произнес:
— Езжай на берег!
— Ты что, Петрович?!
— А то, что мне баламутов не надо!
Нечкин понял, чем это грозит, изменился в лице.
— Прости, товарищ бригадир, все ясно...
В этот день рыбаки поймали более двухсот центнеров сельди. Быстро «перелили» ее в кунгасы и подняли на палке «маяк» — старую ватную фуфайку, — чтобы вышел буксирный катер.
Так мало-помалу работа на неводе налаживалась. Да и море вроде притихло. Правда, больших уловов оно не сулило, главные косяки ушли, но все же пустыми ловушки не были.
И вот, на четвертый или на пятый день, едва солнце зашло за щербатые сопки, подул сильный порывистый ветер. Поверхность океана, недавно почти зеркальная, неожиданно дрогнула, сморщилась, разыгралась белыми барашками, которые буквально на глазах превратились в высокие стремительные волны. Казалось, они еще стояли на месте, набираясь силы, а когда ее стало достаточно, двинулись напролом, грозя все смыть на своем пути.