Костер догорал. Ловцы ушли в палатку на отдых. А Леля все еще сидела у небольшого огня задумавшись, подперев кулаком подбородок.
— Что же вы не идете отдыхать? — спросил я, подходя к ней.
— Не хочется!
— Вы не так давно на промысле, а уже настоящая морячка.
— А здесь иначе нельзя.
— Знали бы ваши родители, какая вы отчаянная.
— У меня нет родителей, — косо посмотрела она на меня.
Позже я узнал, что Карпова воспитывалась в детском доме. Окончив семилетку, поступила в техникум и сняла у одинокой старушки угол. Через год Мария Федоровна — так звали старушку — удочерила Лелю, переписала на ее имя дом. Мария Федоровна была решительно против Лелиной поездки на Дальний Восток.
— Ты, бабуня, пойми, что специальность у меня чисто морская, — убеждала ее Леля.
— Да откуда же морская, коли моря у нас сроду тут не было?..
— А было бы море, — никуда бы, понятно, не поехала. Но ты не волнуйся. Поработаю два-три года, обживусь и приеду за тобой. Опять будем вместе. Ты — по хозяйству, а я без отрыва от работы в заочный институт поступлю.
— И что, согласилась Мария Федоровна? — спросил я.
— Конечно, у нее ведь, кроме меня, никого нет. И она для меня самый родной человек. Теперь в каждом письме торопит, чтобы поскорей приезжала за ней. К двадцати пяти годам окончу институт рыбного хозяйства, стану инженером-технологом. Ведь совсем мало у нас специалистов по морским водорослям.
В это время из палатки, где была кухня, вышла тетя Галя — крупная, похожая на мужика повариха. Вытирая фартуком руки, крикнула Леле:
— Дочка, поди хоть чаю выпей да ложись отдыхать.
Назавтра чуть свет, сразу же после отлива, по малой воде прибыл на лодке Костя Шмаков — привез Леле пальто, свитер, резиновые ботинки.
Забирая у него Лелины вещи, повариха сердито буркнула:
— Ладно, спасибочки!
Катер, на котором я вышел с ловцами на добычу анфельции, тянет на буксире пять кунгасов.
Только теперь я вижу, как огромна лагуна. Вода в ней желтовато-зеленая. Катер слегка подбрасывает на зыби, но он довольно быстро идет к дальним участкам, отведенным для лова водорослей. Таких участков в этом году четыре. Они отмечены вешками, которые, как поплавки, качаются на воде.
Оказывается, добычу анфельции производят строго по карте. Скошенные участки на два-три года остаются запретной зоной, и ловцы туда не заходят. За это время на месте скошенной водоросли вырастает новая, еще более густая, чем прежде.
Бригада Гнездова вот уже вторую неделю добывает анфельцию на двух дальних участках. Уже более тридцати тонн водорослей скошено, доставлено на пристань, высушено, спрессовано и отправлено машинами на агаровый завод.
Сквозь узкие просветы в облаках начинает пробиваться солнце. Все дальше в море уходит туман, все больше обнажается лагуна; она сама кажется небольшим морем, — мы идем уже больше часа, а берегов все не видно.
Воздух здесь тяжелый, насыщенный запахами йода, — дышать трудно. Все время ощущаешь горечь во рту и на губах. А на одежду ложатся бурые, как ржавчина, пятна.
— А мы к этому климату привыкли, — говорит Гнездов, — уже насквозь пропитались им.
Резкая, воющая сирена пронизывает утреннюю тишину.
И сразу же на кунгасах начинается работа.
Ловцы распутывают сеть, прикрепленную к драге. Расправляют цепь. Проверяют лебедку. Все нормально. Теперь сеть с драгой и цепью опускают на дно лагуны.
— Самый малый! — командует бригадир.
Катер сбавляет ход, и драга своим широким забралом зачерпывает массу водорослей. Цепь тут же отбивает с нее донный грунт и отправляет в сетчатый пикуль. Когда пикуль наполнен до отказа, его поднимают лебедкой и несколько минут держат на весу, пока через ячейки не стечет вода.