Каждые десять — пятнадцать минут опускается и поднимается сеть, по очереди загружая водорослью все пять кунгасов. Только и слышно, как глухо стучит под водой тяжелая цепь. Тут же ловцы сортируют анфельцию, освобождая ее от морской капусты и другой подводной растительности.
На исходе дня катер доставляет добычу на пристань, где водоросль перегружают в другие кунгасы, до половины наполненные водой. Тщательно промытую, чистую, ее перекачивают рыбонасосом на берег и обыкновенными вилами, как скошенную траву, разбрасывают для просушки. Не беда, если водоросль снова прихватит дождем, — чище будет. В течение десяти дней — если не солнцем, то ветром — просушат ее и после прессовки отправят на агаровый завод.
Сложен процесс изготовления агар-агара. Он начинается обычно поздно осенью, с наступлением холодов, и длится чуть ли не всю зиму. Анфельцию вымораживают, потом три раза варят, разливают, еще раз вымораживают, потом, просушив на горячем поле, плотно укрывают рогожными матами, чтобы к агар-агару не прикасались солнечные лучи.
Я спросил Карпову:
— Так изготовляют агар-агар и в других странах?
— Наш способ наиболее простой. Здесь самое главное — качество агар-агара. А наше «холодное небо» отличное!
Весь день Леля Карпова провела на берегу — отмечала на карте, с какого участка пришли ловцы. Потом выдергивала из кучи несколько водорослей, внимательно осматривала их, отрывала приросшие к камушкам черные волосяные нити и опять что-то помечала себе в тетрадь.
Вечер выдался на редкость тихий, безоблачный. Обычно перед приливом с моря начинает задувать резкий ветер, а нынче его не было. Волны плещутcя у песчаной отмели, перебирая мелкую гальку. Солнце уже опустилось и огромным раскаленным диском лежит на поверхности моря.
Леля Карпова спешит к причалу. На ней резиновые ботики, белый свитер, плотно облегающий ее маленькую фигурку. Пальто она держит на руке.
— Мне с вами можно? — спрашиваю я.
— В поселок?
— Конечно.
— Садитесь.
Я помогаю ей столкнуть лодку, потом сажусь на весла, но Леля велит садиться на корму:
— Вам на веслах не управиться.
— Почему?
— Тут не в силе дело, а в умении. Скоро прилив, в горловину начнут набиваться волны. Надо знать, какую из них оседлать, какую обойти. А я как-никак уже бывалая морячка.
Она садится на весла. Сильно, размеренно, как бы рассчитывая каждый замах, она гребет не прямо через пролив, а вкось, постепенно срезая тупой угол. Переправа занимает минут двадцать. Когда лодка, наконец, подошла к поселку, на берегу ее встретил Костя Шмаков. Он, видимо, давно ждал возвращения девушки.
— Леля, прости, пожалуйста, — сказал он упавшим голосом и протянул руку, чтобы помочь ей спрыгнуть на берег.
Леля отвернулась, бросив сердито:
— Ладно, после поговорим!
Она ведет меня в лабораторию. Крохотная комнатка с одним узким окошком вся пропитана удушливым запахом йода и водорослей. На столе среди бутылочек, склянок, пробирок — микроскоп. Леля кладет на стол несколько пучков свежей, только что привезенной с промысла анфельции.
Слева от окошка на тумбочке с книгами лежит огромная раковина пепельно-желтого цвета сверху и розовая внутри. И тут же толстая книга на японском языке с закладками между страницами.
— Уже овладели японским?
Леля смеется.
— Что вы! Это я рисунки заложила. Кое-что пытаюсь разузнать по рисункам. Конечно, неплохо бы с годами овладеть и японским. Говорят, что у японцев много книг по морским водорослям. А мне это очень нужно...
Мимо дома медленно, будто нарочно замедляя шаг, проходит Костя. Вид у него грустный, виноватый. Леля окликает его через форточку:
— Ну, чего же ты не заходишь?
И вот появляется Костя. Он берет с этажерки раковину, прикладывает ее к уху и улыбается:
— Здо́рово гудит.