Едва начало светать, пришли Цой Хо Рим, Ким Им Гер, Бом Тха Бон — совсем еще юноша, только на прошлой неделе приехавший с отцом из Казахстана. Бон сам попросился на строительство плотины, и Им охотно взял юношу себе в помощники.
— Что слышно, Им Тха Дё? — спросил Цой Хо Рим.
— Пора приступать, — сказал Им. — Дней через десять, не позже, Бира тронется. Вода начала прибывать.
В этот день к берегу стали подвозить бревна, камень, песок.
Еще пять дней ушло на строительство срубов. Когда они выросли высотой в два с половиной метра и их загрузили балластом, лед на реке уже заметно почернел. Временами казалось, что он не выдержит огромной тяжести, покачнется и треснет, — и срубы упадут на дно. Но дать им упасть как попало нельзя было. Нужно следить, чтобы они легли на дно реки ровно, без малейшего перекоса; и корейцы круглые сутки посменно дежурили на реке.
Ровно на десятые сутки, как и предсказал Им Тха Дё, над долиной опустилась темная туманная ночь. Подула «маньчжурка» — теплый ветер с океана. На сопках, окружавших долину, начал таять снег, хлынули шумные ручьи. На реке дежурил Бом Тха Бон. Только он сделал несколько шагов к срубам, как под его ногами треснул лед. Он провалился по грудь в полынью. Сразу ухватился за ледяные кромки, но они тут же обломались. Бон лишился опоры, и его потянуло вниз, под лед. До того места, где стояли срубы, было шагов двадцать, и юноша, забыв об опасности, изо всех сил подался вперед, надеясь доплыть до срубов и увидеть, как они опускаются в реку. Не успел он проплыть и пяти шагов, как почувствовал на спине огромную тяжесть. Он не сразу догадался, что это льдина, а когда понял, — сильнейший удар в затылок оглушил Бона, и он стал терять сознание.
Но к реке уже спешил Им Тха Дё. Как циркач по проволоке, бежал он, балансируя руками, по тонкой ледяной полоске. И в то самое мгновение, когда Бон Тха Бон уже уходил под воду, Им кинулся к юноше, схватил его за воротник ватника и поплыл с ним к берегу.
Только на следующую ночь, проломив ослабевший лед, на глазах у Има Тха Дё, оба сруба опустились на дно. Им видел, что они легли ровно, без малейшего перекоса, как он и рассчитал...
Когда я был в гостях у рисоводов и встретился с Имом Тха Дё, Най, угощая меня корейскими лепешками, спросила:
— Неужели сам товарищ Пак, парторг колхоза, посоветовал посетить нашу семью?
— Да, сам Иван Данилович, — откровенно признался я.
— Ты слышишь, что они говорят, Им? — И в глазах этой маленькой кроткой женщины вспыхнули радостные огоньки.
— Я слышу, Най, — тихо сказал Им Тха Дё.
«Холодное небо»
Нам здо́рово повезло — был полный штиль, катер не слишком жался к берегу; и все же путь к Большой лагуне занял у нас полдня. Когда мы прибыли к ловцам анфельции, уже начинался прилив и довольно крупные волны заняли прибойную полосу.
Лагуна лежит недалеко от моря и, соединенная с ним узким проливом, тоже в это время бурлит, пенится, рвется из берегов. Катер с тремя кунгасами, груженными пурпурными водорослями, с трудом преодолевая встречные волны, медленно двигался к берегу. Старшина непрерывно включал сирену, и ее тревожные сигналы звали приемщиков на пристань.
Первым пришел Иван Алексеевич Гнездов. Его резиновые сапоги покрыты таким толстым слоем голубоватого морского ила, что кажутся пудовыми, но он легко взбегает по узкой доске на катер и что-то строго выговаривает старшине — чернявому чубатому парню.
— Виноват, Иван Алексеевич; завтра же первым рейсом доставлю...
Оказывается, старшина не зашел на дальнее поле, где со вчерашнего дня стоят баржи с анфельцией.
— Ты, паря, старайся брать кунгасы, которые подальше, а те, что поближе, всегда доставим! — опять говорит бригадир.
Он сходит на берег, останавливается, смотрит на чистое небо, схваченное на горизонте зарей.
— А дождя-то опять не предвидится, худо дело.
— Чего ж худого, Иван Алексеевич, если день чудесный?
— Конечно, кому на свидание, тому чтобы небо с луной да со звездами. А у нас дождик за бригаду любо-здорово работает, водоросль моет. Из чистой анфельции агар-агар лучше.
Пока приемщики разгружают кунгасы, я прошу Гнездова рассказать об удивительном веществе, которое добывают из этой морской водоросли.
...Агар-агар — по-малайски — студень. Японцы дали ему более поэтическое название — кантэн, что значит в переводе «холодное небо».
Впервые кантэн начали производить в середине XVIII века в Японии, Китае и на Филиппинах. Лучшим агар-агаром долгое время считался малайский. С тех пор прошло почти два века, потребность в агар-агаре неимоверно возросла, но в мире слишком мало мест, богатых агаровой водорослью.
До тридцатых годов в нашей стране не было своего агар-агара. Правда, его пробовали добывать и из черноморской водоросли филлофоры, и из тихоокеанской — иридеи, но он уступал по своим качествам натуральному агар-агару, изготовленному из анфельции.
Почему так высоко ценится агар-агар, почему в странах, где его производят, мастера изощряются в искусстве его изготовления?
Мало кто знает, что без «холодного неба» невозможно приготовить такие кондитерские изделия, как мармелад, пастила, щербеты. Чтобы хлеб дольше не черствел, в тесто добавляют агар-агар. В виноделии им просветляют легкие вина. В текстильной промышленности он идет для отделки тканей. В бумажной и кожевенной — для получения нужного глянца. Наконец, широкое применение агар-агар получил в медицине для выращивания бактерий и как стабилизатор различных сывороток. В странах с очень жарким климатом, когда еще не были изобретены электрические холодильники, кантэн сохранял от порчи рыбу, мясо и другие продукты.