Читать книгу «О старости. О дружбе. Об обязанностях» онлайн.

—«Никоим образом; не более, чем если бы он захотел в открытом море выбросить за борт плывущего на корабле человека на том-де основании, что корабль принадлежит ему. Ведь корабль, пока не придет в место назначения, принадлежит не судовладельцу, а находящимся на нем людям».

(90) — «А если есть лишь одна доска и двое потерпевших кораблекрушение, причем оба они — мудрые люди, то не должен ли ни один из них не хвататься за нее или один должен уступать ее другому?»

—«Один должен ее уступить другому, но вопрос надо решить в пользу того, для кого остаться в живых важнее либо в его личных интересах, либо в интересах государства».

—«А если условия эти равны для каждого из них?»

—«Тогда спора не будет, но один уступит доску другому по жребию или на основании исхода игры на пальцах».

—«А если бы отец начал грабить храмы или вести подкопы к эрарию, то донес бы сын на него магистратам?»

—«Это, конечно, нечестивый поступок. И все-таки сын должен защищать отца, если он будет обвинен».

—«Следовательно, отечество не обладает преимуществом при исполнении гражданами всех их обязанностей?»

—«Разумеется, обладает; но для самого́ отечества полезно, чтобы граждане исполняли свой долг перед родителями».

—«А если отец попытается захватить тиранию, предать отечество, будет ли его сын молчать?»

—«Отнюдь нет; он должен будет заклинать отца не делать этого. Если он ничего не добьется, он должен будет упрекать отца, даже угрожать ему. Наконец, если возникнет прямая опасность для существования государства, то отечества благополучие сын предпочтет благополучию отца».

(91) Гекатон задает и такой вопрос: «Если мудрый человек, по недосмотру, примет поддельные монеты вместо настоящих, то станет ли он, убедившись в своем промахе, платить ими долг как настоящими?» Диоген отвечает утвердительно, Антипатр[853] — отрицательно; с последним согласен и я. «Должен ли тот, кто продает заведомо забродившее вино, сказать об этом?» Этого не находит нужным Диоген. Антипатр считает это обязанностью честного человека. Вот каковы среди стоиков споры в вопросе о праве. «Надо ли при продаже раба сообщать о его пороках[854] — не о тех, умолчание о которых, по гражданскому праву, есть основание для возврата раба тому, кто его продал, но вот о каких: лживость, склонность к азартным играм, к воровству, к пьянству?» Диоген находит, что сообщать об этом надо, Антипатр этого не находит. (92) «Если человек, продавая золото, думает, что продает латунь, то должен ли честный человек указать ему, что это — золото, или же может купить за денарий то, что сто́ит тысячу денариев?»[855] Уже вполне ясно, и каково мое мнение, и о чем спорят названные мною философы.

(XXIV) Всегда ли надо соблюдать договоры и обязательства, которые, как обыкновенно выражаются преторы, «не заключены ни самоуправно, ни по злому умыслу»?[856] Предположим, кто-то даст кому-нибудь лекарство от водянки[857] и заключит с ним соглашение о том, что этот человек, если выздоровеет благодаря этому лекарству, никогда не будет пользоваться им впредь. Если он, выздоровев благодаря этому лекарству, через несколько лет снова начнет страдать этой же болезнью, но от того, с кем он когда-то заключил соглашение, дозволения снова воспользоваться этим лекарством не получит, то как ему надо поступить? Так как тот, кто не дает своего согласия, бесчеловечен и так как он не понес бы никакого убытка, то больному следует заботиться о своем здоровье и жизни. (93) А если завещатель, готовый отказать мудрому человеку сто миллионов сестерциев, предложит ему, прежде чем он получит наследство, средь бела дня на форуме, у всех на глазах, поплясать[858], и если мудрый обяжется исполнить это, так как иначе завещатель не запишет его как своего наследника, то должен ли мудрый исполнить свое обязательство? Я бы предпочел, чтобы он вообще не давал такого обязательства, и думаю, что это соответствовало бы его достоинству. Там как он обязался, то для него, если он сочтет пляску на форуме для себя позорной, в нравственном отношении будет лучше вообще не принимать наследства, нежели его принять; разве только деньги эти он пожертвует государству в связи с угрожающей ему опасностью, так что даже пляска, раз он намерен помочь отечеству, для него не будет позорна.

(XXV, 94) Не надо исполнять и таких обещаний, которые отнюдь не полезны тем людям, которым они были даны. Солнце (вернемся к сказаниям) обещало своему сыну Фаетону исполнить все, чего бы он ни пожелал. Фаетон пожелал подняться на колесницу отца; он поднялся на нее; и вот, прежде чем остановить ее бег, сгорел, пораженный молнией[859]. Насколько лучше было бы, если бы отец обещания своего не сдержал! А обещание, исполнения которого Тесей добился от Нептуна! Когда Нептун обещал ему исполнить одно из его трех желаний, Тесей пожелал смерти своего сына Ипполита, так как его отношения с мачехой вызвали подозрения у отца. После того, как желание Тесея было исполнено, его охватила глубочайшая скорбь[860]. (95) А Агамемнон? После того, как он обрек Диане прекраснейшее существо, которое в этом году могло родиться в его царстве, он заклал ей Ифигению, прекраснее которой не было существа, родившегося в этом году[861]. Не исполнить такого обещания было бы лучше, чем дойти до столь отвратительного деяния. Поэтому обещание не всегда надо исполнять, а отданное на хранение не всегда надо возвращать. Если кто-нибудь, будучи в здравом уме, отдаст тебе на хранение меч и станет его требовать обратно, помутившись в уме, то отдать меч будет преступлением; долгом твоим будет не отдавать его[862]. А если человек отдаст тебе на хранение деньги, а потом объявит войну отечеству, то возвратишь ли ты ему деньги, данные тебе на хранение? Не думаю этого; ведь это было бы деянием во вред государству, которое тебе должно быть дороже всего.

Так многое, по существу своему кажущееся нравственно-прекрасным, в зависимости от обстоятельств быть нравственно-прекрасным перестает: исполнять обещания, быть верным соглашению, возвращать принятое на хранение — все это, переставая быть полезным, становится дурным в нравственном отношении. Впрочем, о том, что кажется полезным, но противно справедливости, так как производит лишь впечатление дальновидности, сказано, думается мне, достаточно. (96) Но так как в первой книге мы вывели обязанности из четырех источников нравственной красоты[863], то будем придерживаться этих же источников, когда станем доказывать, сколь враждебно доблести то, что полезным кажется, но таковым не является. Мы рассмотрели и вопрос о дальновидности, которой хочет подражать злонамеренность[864], и вопрос о справедливости, которая всегда полезна[865]. Остаются два раздела о нравственной красоте: один касается величия и превосходства возвышенной души[866], другой — воспитания души и самообладания благодаря воздержности и умеренности[867].

(XXVI, 97) Улиссу казалось полезным, — во всяком случае, таким его нам представили поэты в своих трагедиях; ибо у Гомера, свидетеля надежнейшего, такого подозрения насчет Улисса нет, — итак, трагедии обвиняют его в том, что он, притворившись безумным, хотел уклониться от участия в походе[868]. Намерение, не прекрасное в нравственном отношении, но полезное, как кое-кто, пожалуй, скажет, — царствовать и в праздности жить на Итаке вместе с родителями, женой и сыном[869]. А ты? Думаешь ли ты, что какое-нибудь блистательное деяние, совершенное среди каждодневных лишений и опасностей, сравнится с этим спокойствием? Я, со своей стороны, нахожу нужным последнее презреть и отвергнуть, так как то, что не прекрасно в нравственном отношении, по моему мнению, даже не полезно. (98) Что, по твоему мнению, предстояло бы услыхать Улиссу, упорствуй он в своем притворстве? Хотя он и совершил величайшие подвиги на войне, он все же услыхал бы от Аякса[870]:

(99) Право, для него было бы лучше сразиться, уже не говорю — с врагами, но даже с морскими волнами, что он и сделал[871], вместо того, чтобы изменить Греции, единой в своей войне против варваров.

Но оставим сказания и примеры, относящиеся к чужим странам, перейдем к событию, касающемуся нас самих. Марк Атилий Регул[872], будучи вторично консулом, в Африке попал в засаду и был взят в плен, когда во главе войска стоял лакедемонянин Ксантипп[873], а императором был Гамилькар, отец Ганнибала[874]; Регула отправили к сенату, после того как он поклялся вернуться в Карфаген, если римляне не возвратят пунийцам некоторых знатных пленников. По приезде в Рим Регул видел кажущуюся пользу, но, как доказывают события, признал ее ложной; она сводилась к тому, чтобы остаться на родине, жить дома вместе с женой и детьми и, считая понесенное им на войне поражение обыкновенной превратностью боевого счастья, сохранять высокое положение консула. Кто отрицает, что это было бы полезно? Кто, по твоему мнению? Величие духа и мужество отрицают это. (XXVII, 100) Неужели ты требуешь более надежных поручителей? Ведь этим доблестям свойственно ничего не бояться, все человеческое презирать, ничего, что может случиться с человеком, нестерпимым не считать. Что же сделал Регул? Явился в сенат, сообщил о возложенном на него поручении, вносить предложение отказался: пока он связан клятвой, данной им врагу, он, по его словам, не сенатор. Более того («О, глупец, — быть может, скажет кто-нибудь, — ведь он отвергает то, что ему полезно!»), он сказал, что возвращать пленников не полезно: это молодые люди и хорошие военачальники, а он уже отягчен старостью. После того, как его суждение одержало верх, пленников оставили под стражей, Регул возвратился в Карфаген, и его не остановила ни любовь к отечеству, ни любовь к семье. И ведь он тогда хорошо знал, что едет к жесточайшему врагу и на мучительнейшую казнь, но находил нужным сдержать клятву. И он, повторяю, когда его умерщвляли, не давая ему спать, был в лучшем положении, чем был бы в случае, если бы оставался на родине стариком-пленником, клятвопреступником-консуляром[875]. (101) Но, скажут мне, он поступил неразумно, раз он не только не предложил отпустить пленников, но даже отсоветовал это. Почему неразумно? Даже если это было в интересах государства? Но может ли то, что не полезно государству, быть полезным какому-нибудь гражданину?

(XXVIII) Отделяя пользу от нравственной красоты, люди извращают то, что составляет основы природы. Ведь все мы ищем пользы, рвемся к ней и никак не можем поступать иначе. И действительно, кто станет избегать полезного? Вернее, кто не будет самым настойчивым образом его добиваться? Но так как мы можем находить полезное только в заслугах, в подобающем, в нравственной красоте, то мы поэтому и считаем все это своей первой и высшей целью[876] и находим название «польза» не столь блистательным, сколь необходимым.

(102) «Какое же значение, — спросит кто-нибудь, — придается клятве? Разве мы боимся гнева Юпитера?»[877] Но это — общее мнение всех философов — не только тех, которые утверждают, что божество не знает забот и не создает их другому[878], но и тех, которые думают, что божество всегда что-нибудь делает и совершает[879], никогда не гневается и никому не причиняет вреда[880]. И в чем же мог бы разгневанный Юпитер повредить сильнее, чем сам себе повредил Регул? Значит, религия не обладала силой, которая могла бы уничтожить такую большую пользу. Или он сделал это, чтобы не поступать позорно? Прежде всего — наименьшее из зол![881] Следовательно, в этом позоре не будет столько зла, сколько его было в упомянутой нами пытке. Далее, вот что говорится у Акция[882]:

Хотя говорит это нечестивый царь, но говорит он это превосходно. (103) Они прибавляют также: как мы говорим, что полезным кажется нечто такое, что, по нашему мнению, таковым не является, так они говорят, что нравственно-прекрасным кажется нечто такое, что им не является; так, нравственно-прекрасным кажется поступок, когда человек ради того, чтобы сдержать клятву, возвратился на казнь; но поступок его не становится нравственно-прекрасным, так как совершенное им по принуждению со стороны врагов не должно было иметь силы. Они также прибавляют, что все весьма полезное становится нравственно-прекрасным, даже если оно таковым не казалось. Вот что в общем говорят в порицание поступка Регула. Но рассмотрим первое возражение.

(XXIX, 104) «Бояться, что Юпитер, в гневе своем, может причинить вред, не надо было, так как он не склонен ни гневаться, ни причинять вред». Именно это соображение говорит против клятвы, данной Регулом, не больше, чем против любой клятвы. Но при клятве мы должны принимать во внимание не имеющуюся угрозу, но самый смысл клятвы. Ведь клятва есть утверждение, связанное с религией, а то, что ты твердо обещал как бы при свидетеле в лице божества, надо соблюдать. Ведь здесь дело идет уже не о гневе богов, которого не существует, но о справедливости и верности слову. Энний сказал превосходно[883]:

Следовательно, тот, кто нарушает клятву, оскорбляет божество Верность, которое, по воле наших предков, пребывало на Капитолии по соседству с Юпитером Всеблагим Величайшим[884], как говорится в речи Катона[885].

(105) «Но, — скажут нам, — даже в гневе своем Юпитер не повредил бы Регулу больше, чем себе повредил сам Регул». Конечно, если бы зло заключалось только в боли. Но ведь боль, по утверждению самых авторитетных философов[886], не только не высшее зло, но вообще не зло. Поэтому не порицайте, прошу вас, Регула, их не маловажного, но, пожалуй, убедительнейшего свидетеля. И действительно, какого искать нам более важного свидетеля, чем первенствовавший в римском народе человек, ради соблюдения долга добровольно пошедший на казнь? Что же касается «наименьшего из зол», как они говорят, — когда человек предпочитает позор несчастью, — то есть ли большее зло, чем позор?[887] Если телесное уродство производит несколько отталкивающее впечатление, то какими огромными должны казаться падение и омерзительность опозоренной души! (106) Поэтому те, кто более рьяно обсуждает эти вопросы, решаются называть позорное единственным злом; те, кто делает это с некоторой снисходительностью, все-таки без всяких колебаний называют это высшим злом[888]. Ведь слова:

были сказаны поэтом[889] справедливо потому, что тогда, когда дело шло об Атрее, ему пришлось сообразоваться с характером этого действующего лица[890]. Но если они отнесут к себе положение, что честное слово, данное бесчестному человеку, не есть честное слово, то пусть они остерегутся — как бы люди не стали здесь искать лазейки для клятвопреступления.

(107) Но и законы войны[891], и верность клятве, даваемой врагу, часто надо соблюдать. В том, насчет чего клятва была дана так, что ее — как мы понимали умом — надлежит исполнить, ее надо соблюдать[892]; что касается того, насчет чего клятва была дана иначе, то если ее не исполнили, клятвопреступления нет. Например, если ты не доставишь морским разбойникам выкупа, обусловленного за свое освобождение, то это не обман, если ты не сделаешь этого, даже поклявшись. Ибо пират относится не к воюющей стороне, а к числу всеобщих врагов всех людей, и на него не должны распространяться ни верность слову, ни клятва. (108) Ведь ложно поклясться не значит совершить клятвопреступление; но того, насчет чего ты «по разумению своей души», — как это, по обычаю нашему, выражают словами, — поклялся, не сделать есть клятвопреступление. Еврипид сказал тонко[893]:

Но Регул не должен был нарушить клятвопреступлением условия и соглашения насчет войны и насчет врага. Ведь война эта велась с врагом, на которого распространялись права и законы и в отношении которого действительны и весь фециальный устав[894], и многие права, касающиеся обеих сторон.

Не будь это так, сенат в прошлом никогда не выдавал бы врагам прославленных мужей в оковах. (XXX, 109) Но, скажут нам, Тит Ветурий и Спурий Постумий, будучи консулами во второй раз, были выданы самнитам за то, что они после неудачного сражения в Кавдинском ущелье и после того, как наши легионы были проведены под ярмом, заключили мир с самнитами; ибо они сделали это без повеления народа и сената[895]. В это же время Тиберий Нумиций и Квинт Мелий, которые тогда были плебейскими трибунами, за то, что мир был заключен с их согласия, тоже были выданы, дабы мир с самнитами можно было отвергнуть[896]. Впрочем, выдачу предложил и поддержал сам Постумий, подлежавший выдаче. Много лет спустя так же поступил Гай Манцин, поддержавший предложение, на основании постановления сената внесенное Луцием Фурием и Секстом Атилием, — о том, чтобы его выдали нумантинцам, с которыми он, без согласия сената, заключил договор; когда это предложение было принято, Манцина выдали врагам. Он поступил в нравственном отношении лучше, чем Квинт Помпей, бывший в таком же положении; благодаря его мольбам закон о его выдаче принят не был[897]. В этом случае кажущаяся польза оказалась сильнее нравственной красоты; в предыдущих над ложной видимостью пользы одержала победу убедительность нравственной красоты.

(110) «Но, — скажут нам, — то, что было совершено под угрозой насилия, не должно было быть действительно».

—Как будто насилие было бы возможно применить к храброму мужу.[898]

[853] О Диогене Вавилонском и об Антипатре см. выше, 51.

[854] Ср. выше, 71; «О государстве», III, 29.

[855] Ср. «О государстве», III, 29.

[856] …договоры… «не заключены ни самоуправно, ни по злому умыслу»… Эдикт городского претора предусматривал, что договоры, заключенные даже без соблюдения формальностей, имеют силу. См. «Дигесты», II, 14, 7, 7.

[857] Ср. Цицерон, «О предвидении», I, 13.

[858] Ср. выше. 75.

[859] Об этом и следующем примере см. Цицерон, «О природе богов», III, 76; Овидий, «Метаморфозы», II, 1—332.

[860] «Мачеха» — это Федра. См. Еврипид, «Ипполит», 43 сл.; 1315 сл.; Платон, «Законы», III, 687 C—E; Сенека, «Федра», 903 сл.

[861] На эту тему Еврипид написал трагедию «Ифигения в Авлиде», дошедшую до нас. В подражание ему, Энний написал трагедию «Ифигения» (до нас дошли фрагменты). См. Цицерон, «Тускуланские беседы», IV, 77.

[862] См. Публилий Сир, Изречения, 157; Сенека, «О гневе», I, 19, 8.

[863] См. I, 15 сл.

[864] См. выше, 50 сл.

[865] См. выше, 21 сл.

[866] См. ниже, 97 сл.

[867] См. ниже, 116 сл.; выше, I, 7; «О пределах добра и зла», V, 15.

[868] Одиссей (Улисс) предложил всем претендентам на руку Елены поклясться в том, что они подчинятся ее выбору. О безумии Одиссея см. Овидий, «Метаморфозы», XIII, 36; Плиний, XXXV, 129. Софокл написал трагедию «Одиссей безумствующий».

[869] …с родителями, женой и сыном. — С отцом Лаертом, женой Пенелопой и сыном Телемахом.

[870] См. Акций (?), «Суд об оружии», фр. 55 сл. Риббекк2. Ср. Гомер, «Одиссея», XI, 512 сл.; Овидий, «Метаморфозы», XIII, 1—138. Трагедию на эту тему написал также и Пакувий. Об Аяксе см. выше, I, 113.

[871] …сразиться с морскими волнами… — Намек на бурю, описанную в V песни «Одиссеи».

[872] О Марке Атилии Регуле см. выше, I, 39 и прим. 60; «О старости», 75 и прим. 162. Второй консулат Регула — в 256 г.

[873] Во время первой пунической войны спартанец Ксантипп предложил карфагенянам дать римлянам битву на равнине, где слоны карфагенян и их конница создали бы им превосходство. Это и решило исход битвы, когда Регул был взят в плен. Упоминаемой Цицероном засады не было.

[874] Гамилькар Барка заставил своего сына Ганнибала еще в детстве поклясться в вечной ненависти к римлянам. Вопреки утверждению Цицерона, Гамилькар встал во главе войска карфагенян только в 248 г. Впоследствии он завоевал Испанию; умер в 229 г. Цицерон пользуется римским термином «император».

[875] Ср. Цицерон, «О пределах добра и зла», II, 65; «Парадоксы», II, 16; Гораций, Оды, III, 5, 41 сл.; Валерий Максим, I, 1, 14; Авл Геллий, VI, 4.

[876] …считаем все это своей первой и высшей целью… — Речь идет о высшем благе в понимании стоиков; к нему надо стремиться ради него самого; нравственно-прекрасное и полезное неразрывно связаны между собою, так что мы, стремясь к первому, непременно достигаем также и второго.

[877] Ср. Цицерон, «Тускуланские беседы», I, 10 сл.

[878] …утверждают, что божество не знает забот и не создает их другому… — Имеются в виду эпикурейцы; ср. выше, II, 59; «О законах», I, 21; «О природе богов», I, 42 сл.; Эпикур, письмо к Менекею, 1 сл.; Лукреций, «О природе вещей», II, 646 сл.; Гораций, Сатиры, I, 5, 101.

[879] …думают, что божество всегда что-нибудь делает и совершает… — Имеются в виду стоики. См. Цицерон, «О природе богов», II, 75 сл.

[880] См. выше, II, 12; ниже, 104; Сенека, «О гневе», II, 27, 1.

[881] См. выше, 3.

[882] Акций, «Атрей», фр. 227 сл. Риббекк2. Диалог между Фиестом и Атреем.

[883] Энний, «Фиест» (?), фр. 403 Фален2. О божестве Верность см. Цицерон, «О законах», II, 19; 28; Гораций, Оды, I, 35, 21; IV, 5, 20; Юбилейный гимн, 57.

[884] Ср. Цицерон, «О природе богов», II, 61; Ливий, I, 21, 4. Храм божества Верности был построен консулом 258 г. Авлом Атилием Калатином и восстановлен в 115 г. консулом Марком Эмилием Скавром.

[885] Эта речь Марка Катона Цензория нам неизвестна.

[886] …самые авторитетные философы… — т. е. стоики. Ср. выше, II, 10; «Тускуланские беседы», II.

[887] См. «Тускуланские беседы», II.

[888] Первые — это стоики; см. выше, 3. Вторые — перипатетики, в частности Кратипп, наставник молодого Цицерона.

[889] См. выше, 102 и прим. 162.

[890] См. I, 97 сл.

[891] См. I, 34 сл.

[892] См. I, 40.

[893] Еврипид, «Ипполит», 612. Перевод И. Ф. Анненского.

[894] О фециалах см. прим. 49 к кн. I.

[895] Тит Ветурий и Спурий Постумий Альбин были консулами в 334 и 321 гг. В 321 г., во время второй самнитской войны, римские войска, вступившие в Кавдинское ущелье и запертые в нем, сдались без боя. Победитель мог заставить сдавшиеся ему войска, в виде унижения, пройти «под ярмом», т. е. под копьем, прикрепленным к двум копьям, воткнутым в землю. См. Ливий, III, 28; IX, 1 сл.; Валерий Максим, VI, 1, 9.

[896] Тит Ливий говорит о плебейских трибунах Луции Ливии и Квинте Мелии, вначале не соглашавшихся на свою выдачу врагу, но затем последовавших примеру Спурия Постумия и согласившиеся на нее. См. Ливий, IX, 8, 13; 10, 1.

[897] В 137 г., во время войны в Испании, консул Гай Гостилий Манцин по своему почину заключил договор о капитуляции 40-тысячной армии, окруженной 4000 нумантинцев, и о мире с Нуманцией. Сенат не утвердил этого договора и, по предложению консула Луция Фурия Фила, постановил выдать Манцина нумантинцам, но они его не приняли, не согласившись на расторжение заключенного договора. Секст Атилий Серран был консулом в 136 г. Квинт Помпей Непот был консулом в 141 г., «новый человек»; в 140 г. как проконсул он заключил с нумантинцами договор, подобный заключенному Манцином; договор этот был аннулирован сенатом, постановившим продолжать войну. См. Цицерон, «О пределах добра и зла», II, 54; «Брут», 103; речи: По делу Цецины, 98; Об ответе гаруспиков, 43.

[898] …насилие было бы возможно применить к храброму мужу… — Положение стоицизма: насилие возможно над телом человека, но не над его душой. Ср. Цицерон, «Парадоксы», II, 16; Гораций, Послания, I, 16, 73.