«О старости. О дружбе. Об обязанностях»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ОТ РЕДАКЦИИ

Предлагаемые вниманию читателя три поздних произведения Цицерона — диалог (т. е. беседа) «О старости», диалог «О дружбе» и трактат «Об обязанностях» написаны им на политико-философские темы: о значении старости в жизни человека; о политической мудрости людей преклонного возраста и об их ценности для общества; о дружбе как союзе между гражданами, близкими по политическим взглядам; о нравственных основах государственной деятельности и о гражданском долге; о вопросах морали. В диалоге «О дружбе» и в трактате «Об обязанностях», написанных Цицероном уже после убийства Цезаря, имеются также и отголоски событий времен падения республиканского строя в Риме.

Эти три произведения Цицерона переведены на русский язык не впервые. Трактат «Об обязанностях» («О до́лжностях») был издан в 1761 г. Академией наук в переводе Бориса Волкова; беседа «О дружбе» вышла в 1852 г. в переводе П. Виноградова, а в 1893 г., вместе с беседой «О старости», — в переводе И. Семенова. Переводы Волкова и Виноградова снабжены примечаниями.

Оба диалога и трактат «Об обязанностях» оказали большое влияние на мыслителей и писателей поздней античности, раннего христианства, эпохи Возрождения и на французских просветителей и часто цитируются ими. Представляя собой выдающиеся памятники мировой культуры, они в то же время являются образцами римской прозы.

Комментарий содержит две вводные статьи и примечания.

МАРК ТУЛЛИЙ ЦИЦЕРОН

(106—43)

Мрамор. Ватикан

О СТАРОСТИ

(Катон Старший)

Ведь мне дозволено обратиться к тебе, Аттик, с теми же стихами, с какими к Фламинину обращается

Впрочем, я хорошо знаю, что ты не станешь, подобно Фламинину,

Ведь я знаю твою умеренность и уравновешенность, а то, что ты привез из Афин не только прозвание свое[4], но и просвещенность и дальновидность, хорошо понимаю. И все-таки я подозреваю, что тебя иногда чересчур сильно волнуют те же обстоятельства, какие волнуют и меня самого[5], но найти утешение от них довольно трудно, и это надо отложить на другое время.

Но теперь мне захотелось написать тебе кое-что о старости. (2) Ведь общее бремя наше — старость, уже либо надвигающуюся на нас, либо, во всяком случае, приближающуюся к нам[6], я хочу облегчить тебе, да и самому себе. Впрочем, я твердо знаю, что бремя это, как и все остальное, ты несешь и будешь нести спокойно и мудро. И вот, когда я думал написать кое-что о старости, то именно ты представлялся мне достойным этого дара, которым мы оба могли бы пользоваться сообща. Для меня лично создание этой книги было столь приятным, что оно не только сняло с меня все тяготы старости, но даже сделало ее тихой и приятной. Следовательно, нам никогда не восхвалить достаточно достойно философию, повинуясь которой человек может в любом возрасте жить без тягот.

(3) О других вопросах я говорил уже немало[7] и буду говорить еще не раз; но в этой книге, которую я тебе посылаю, речь идет о старости, причем всю беседу я веду не от лица Тифона, как поступил Аристон Кеосский[8] (ведь сказание едва ли показалось бы кому-нибудь убедительным), а от лица старика Марка Катона, чтобы придать своей речи бо́льшую убедительность. Рядом с ним я изображаю Лелия и Сципиона, удивляющимися тому, что Катон переносит старость так легко, а его — отвечающим им. Если покажется, что он рассуждает более учено, чем обыкновенно рассуждал в своих книгах, то припиши это влиянию греческой литературы, которую он, как известно, в старости усердно изучал. Но к чему много слов? Ведь речь самого́ Катона разъяснит тебе все то, что я думаю о старости.

(II, 4) Сципион. — Вместе с присутствующим здесь Гаем Лелием я очень часто изумляюсь, Марк Катон, как твоей выдающейся и достигающей совершенства мудрости, так особенно тому, что я ни разу не почувствовал, что тебе тяжка старость, которая большинству стариков столь ненавистна, что они утверждают, что несут на себе бремя тяжелее Этны[9].

Катон. — Вы, Сципион и Лелий, мне кажется, изумляетесь не особенно трудному делу. Тем людям, у которых у самих нет ничего, что позволяло бы им жить хорошо и счастливо, тяжек любой возраст; но тем, кто ищет всех благ в само́м себе, не может показаться злом ничто основанное на неизбежном законе природы, а в этом отношении на первом месте стоит старость. Достигнуть ее желают все, а достигнув, ее же винят. Такова непоследовательность и бестолковость неразумия! Старость, говорят они, подкрадывается быстрее, чем они думали. Прежде всего, кто заставлял их думать неверно? И право, как может старость подкрасться к молодости быстрее, чем молодость — к отрочеству?[10] Затем, каким образом старость могла бы быть на восьмисотом году жизни менее тяжкой, чем на восьмидесятом? Ибо, когда годы уже истекли, то — какими бы долгими они ни были — неразумной старости не облегчить никаким утешением. (5) И вот, если вы склонны изумляться моей мудрости, — о, если бы она была достойна вашего мнения и моего прозвания![11] — то я мудр в том, что следую природе, наилучшей руководительнице, как бы божеству, и повинуюсь ей; ведь трудно поверить, чтобы она, разграничив прочие части жизни, могла, словно она — неискусный поэт, пренебречь последним действием. Ведь что-то должно прийти к концу и, подобно ягодам на кустах и земным плодам[12], вовремя созрев, увянуть и быть готовым упасть. Мудрому надо терпеть это спокойно. И право, разве это сопротивление природе не похоже на борьбу гигантов с богами?

(6) Лелий. — Но все-таки, — говорю это и от имени Сципиона, — так как мы надеемся и, несомненно, хотим дожить до старости, то нам будет очень по сердцу, если ты, Катон, заблаговременно нас научишь, как нам будет легче всего нести все увеличивающееся бремя лет.

Катон. — Да, я сделаю это, Лелий, тем более что, как ты говоришь, это будет по сердцу вам обоим.

Лелий. — Конечно, мы хотим этого, если только тебе, Катон, не будет в тягость взглянуть на то, чего ты достиг, пройдя, так сказать, длинный путь, вступить на который предстоит и нам.

(III, 7) Катон. — Сделаю это как смогу, Лелий! Ведь я часто слышал жалобы своих ровесников (равные с равными, по старинной пословице[13], очень легко сходятся); так, консуляры Гай Салинатор[14] и Спурий Альбин[15], можно сказать, мои однолетки, не раз оплакивали и то, что они лишены плотских наслаждений, без которых для них жизнь не в жизнь, и то, что ими пренебрегают те, от кого они привыкли видеть уважение; мне казалось, что они жаловались не на то, на что следовало жаловаться; ибо если бы это происходило по вине старости, то это же постигло бы и меня и всех других людей преклонного возраста; между тем я знаю многих, кто на старость не сетует, освобождением от оков страстей не тяготится и от пренебрежения со стороны родных не страдает. Нет, причина всех подобных сетований — в нравах, а не в возрасте; у стариков сдержанных, уживчивых и добрых старость проходит терпимо, а заносчивый и неуживчивый нрав тягостен во всяком возрасте.

(8) Лелий. — Это верно, Катон! Но, быть может, кто-нибудь мог бы сказать, что тебе, ввиду твоего могущества, богатства и высокого положения[16], старость кажется более сносной, но что это не может быть уделом многих.

Катон. — Это, конечно, имеет некоторое значение, Лелий, но далеко не в этом дело. Так, Фемистокл[17], говорят, в жарком споре с неким серифинянином, когда тот сказал, что Фемистокл достиг блестящего положения благодаря славе своего отечества, а не своей, ответил ему: «Ни я, клянусь Геркулесом, будь я серифинянином, ни ты, будь ты афинянином, не прославились бы никогда». Это же можно сказать и о старости: с одной стороны, при величайшей бедности, старость даже для мудрого быть легкой не может; с другой стороны, для человека, лишенного мудрости, она даже при величайшем богатстве не может не быть тяжкой. (9) Поистине самое подобающее старости оружие, Сципион и Лелий, — это науки и упражнение в доблестях[18], которые — после того, как их чтили во всяком возрасте, — приносят изумительные плоды после долгой и хорошо заполненной жизни, и не только потому, что они никогда не покидают человека даже в самом конце его жизненного пути (хотя это — самое главное), но также и потому, что сознание честно прожитой жизни и воспоминание о многих своих добрых поступках очень приятны[19].

(IV, 10) Что касается меня, то Квинта Максима[20] (того, который вернул нам Тарент) я в молодости уже старика любил как своего ровесника; этому мужу была свойственна строгость, соединенная с мягкостью, и старость не изменила его нрава. Впрочем, когда я проникся уважением к нему, он еще не был очень стар, но все-таки уже достиг преклонного возраста; ведь он впервые был консулом через год после моего рождения, и вместе с ним — уже консулом в четвертый раз — я, совсем молодой солдат, отправился под Капую, а через пять лет — под Тарент; затем, через четыре года, я был избран в квесторы и исполнял эту магистратуру в год консулата Тудитана и Цетега — тогда, когда он, уже очень старый, поддерживал Цинциев закон о подарках и вознаграждениях[21]. Военные действия он вел, как человек молодой, — хотя уже был в преклонном возрасте, — и своей выдержкой противодействовал юношеской горячности Ганнибала. О нем превосходно написал наш друг Энний[22]:

(11) А Тарент? Какой бдительностью, какими мудрыми решениями возвратил он его нам! Когда Салинатор, отдавший город и засевший в крепости, в моем присутствии с похвальбой сказал: «Ведь благодаря мне ты, Квинт Фабий, возвратил нам Тарент», — он ответил, смеясь: «Конечно; не потеряй ты его, я никогда не возвратил бы его нам»[24]. Но и облеченный в тогу, он был не менее выдающимся деятелем, чем ранее был полководцем. Ведь это он, будучи консулом вторично, когда его коллега Спурий Карвилий бездействовал, оказал, насколько мог, сопротивление плебейскому трибуну Гаю Фламинию[25], желавшему, вопреки воле сената, подушно разделить земли в Пиценской и Галльской областях. Хотя он был авгуром, он осмелился сказать, что наилучшие авспиции — те, при которых совершается то, что совершается ради благополучия государства, а то, что предлагается в ущерб интересам государства, предлагается вопреки авспициям[26]. (12) Много превосходных качеств знал я в этом муже, но самое изумительное то, как он перенес смерть сына, прославленного мужа и консуляра[27]; его хвалебная речь[28] у всех на руках. Когда мы читаем ее, то какого философа не станем мы презирать? Но он был поистине велик не только при свете дня и на виду у граждан; он был еще более выдающимся человеком в частной жизни, у себя в доме. Какой дар речи, какие наставления, какое знание древности, знакомство с авгуральным правом! Обширно было и его образование для римлянина: он помнил все войны, происходившие не только внутри страны, но и за ее пределами. Я с таким интересом беседовал с ним, словно уже тогда предугадывал, что после его кончины мне — как это и произошло — учиться будет не у кого.

(V, 13) Почему же я говорю так много о Максиме? Потому что, как вы, конечно, видите, было бы нечестиво говорить, что такая старость была жалкой. Не все, однако, могут быть Сципионами или Максимами и вспоминать о завоевании городов, о сражениях на суше и на море, о войнах, какие они вели, о своих триумфах[29]. Также и жизни, прожитой спокойно, чисто и красиво, свойственна тихая и легкая старость; такой, как нам говорили, была старость Платона; он умер восьмидесяти одного года, занимаясь писанием[30]; такой была и старость Исократа, который, как он говорит, на девяносто четвертом году написал книгу под названием «Панафинейская» и после этого прожил еще пять лет[31]. Его учитель, леонтинец Горгий, прожил сто семь лет и ни разу не прерывал своих занятий и трудов; когда его спрашивали, почему он доволен тем, что живет так долго, он отвечал: «У меня нет никаких оснований винить старость»[32]. Ответ превосходный и достойный ученого человека! (14) Ведь неразумные люди относят свои собственные недостатки и проступки за счет старости. Так не поступал тот, о ком я только что упоминал, — Энний[33]:

Со старостью могучего коня-победителя он сравнивает свою. Впрочем, вы можете хорошо помнить его[34]; ведь через восемнадцать лет после его смерти были избраны нынешние консулы — Тит Фламинин и Маний Ацилий[35], а умер он в год второго консулата Цепиона и Филиппа[36], после того как я, в возрасте шестидесяти пяти лет, громогласно и не жалея сил, выступил за принятие Вокониева закона[37]. И вот в семидесятилетнем возрасте (ведь Энний прожил именно столько) он нес на себе два бремени, считающиеся тяжелейшими, — бедность и старость так, словно они его чуть ли не услаждали,

(15) И действительно, всякий раз, когда я обнимаю умом причины, почему старость может показаться жалкой, то нахожу их четыре: первая — в том, что она будто бы препятствует деятельности; вторая — в том, что она будто бы ослабляет тело; третья — в том, что она будто бы лишает нас чуть ли не всех наслаждений; четвертая — в том, что она будто бы приближает нас к смерти. Рассмотрим, если вам угодно, каждую из этих причин: сколь она важна и сколь оправданна.

(VI) Старость отвлекает людей от дел. — От каких? От тех ли, какие ведет молодость, полная сил? А разве нет дел, подлежащих ведению стариков, слабых телом, но сильных духом? Ничего, значит, не делали ни Квинт Максим, ни Луций Павел[38], твой отец, тесть выдающегося мужа, моего сына?[39] А другие старики — Фабриции, Курии, Корункании?[40] Когда они мудростью своей и авторитетом защищали государство, неужели они ничего не делали? (16) Старость Аппия Клавдия была отягощена еще и его слепотой[41]. Тем не менее, когда сенат склонялся к заключению мирного договора с Пирром, то Аппий Клавдий, не колеблясь, высказал то, что Энний передал стихами:

И так далее — и как убедительно! Ведь стихи эти известны вам, и речь самого́ Аппия дошла до нас[43]. И это выступление его относится к семнадцатому году после его второго консулата, а между его двумя консулатами прошло десять лет, и до своего первого консулата он был цензором. Из этого можно понять, что во время войны, с Пирром он был уже очень стар, и именно это мы узнали о нем от своих отцов. (17) Таким образом, те, кто отказывает старости в возможности участвовать в делах, не приводят никаких доказательств и подобны людям, по словам которых кормчий ничего не делает во время плавания, между тем как одни моряки взбираются на мачты, другие снуют между скамьями, третьи вычерпывают воду из трюма, а он, держа кормило, спокойно сидит на корме. Он не делает того, что делают молодые, но, право, делает нечто гораздо большее и лучшее; не силой мышц, не проворностью и не ловкостью тела вершатся великие дела, а мудростью, авторитетом, решениями, и старость обыкновенно не только не лишается этой способности, но даже укрепляется в ней.

[4] …ты привез из Афин не только прозвание свое. — Тит Помпоний прожил в Афинах с 88 г. по 65 г. и поэтому был прозван Аттиком (т. е. Аттическим).

[5] …обстоятельства, какие волнуют и меня самого… — намек на диктатуру Цезаря.

[6] …Старость… приближающуюся к нам… — в это время Цицерону было 62 года, Аттику — 65 лет.

[7] О других вопросах я говорил уже немало… — Цицерон имеет в виду свои сочинения по философии и риторике: «О пределах добра и зла», «Учение академиков», «Парадоксы стоиков», «Тускуланские беседы», «О природе богов», «Об ораторе».

[8] Аристон Кеосский — философ-перипатетик. Тифон (миф.) — сын троянского царя Лаомедонта; его полюбила богиня Эос, испросившая для него у Зевса бессмертие; она забыла испросить для него вечную молодость, и он, мучимый старостью, превратился в кузнечика. См. Овидий, «Любовные элегии», I, 13, 35.

[9] …несут на себе бремя, тяжелее Этны. — По мифу, гиганты, огромные существа, наделенные необычайной силой, родились от Земли и крови Урана, вытекшей из раны, которую ему нанес его сын Кронос; они были смертны. Гиганты восстали против богов-олимпийцев, чтобы освободить титанов, заключенных Зевсом в преисподнюю. Борьба, во время которой стороны метали друг в друга скалы и даже острова, закончилась поражением гигантов, один из которых оказался погребенным под вулканом Этной. См. Цицерон, «О природе богов», II, 70; «Тускуланские беседы», II, 20; Овидий, «Метаморфозы», I, 151 сл.; «Фасты», III, 439 сл.; Гесиод, «Происхождение богов», 132 сл.; 531 сл.

[10] В Риме отрочество (pueritia) считалось до 17 лет, до получения тоги взрослого (toga virilis, toga pura); молодость (adulescentia, iuventus) — до 46 лет; после 46 лет начинался преклонный возраст (aetas seniorum); в 60 лет, по представлению римлян, наступала старость (senectus).

[11] Цицерон часто называл Катона Старшего мудрым. Ср. «О законах», II, 64; «О дружбе», 6. Этимологически прозвание Cato сближают с catus, acutus (искушенный, хитрый). См. Варрон, «О латинском языке», VII, 46.

[12] …подобно ягодам на кустах и земным плодам… — ср. Цицерон, «О предвидении», I, 116.

[13] …равные с равными… ср. Гомер, «Одиссея», XVII, 218; Платон, «Пир», 18, 3, 195 B; «Федр», 240 C; «Государство», I, 329 A; Квинтилиан, «Обучение оратора», V, 11, 41.

[14] Гай Ливий Салинатор — консул 188 г., победитель Антиоха Великого, умер в 170 г. Консуляр (vir consularis) — бывший консул.

[15] Спурий Постумий Альбин — консул 186 г.

[16] …ввиду твоего могущества, богатства и высокого положения… — ср. Цицерон, «О дружбе», 22; «О пределах добра и зла», V, 81.

[17] Фемистокл (ок. 528—462 гг.) — афинский государственный деятель, основатель города Пирея, создатель афинского флота; руководил военными действиями во время греко-персидской войны; победитель в сражении при Саламине. В 471 г. был изгнан будто бы за измену. См. Плутарх, «Фемистокл», XVIII. См. Цицерон, речи: В защиту Архия, 20; В защиту Сестия, 141; В защиту Скавра, 3; письма к Аттику, VII, 11, 3 (303); IX, 10, 3 (364). Сериф — островок из группы Киклад.

[18] …науки и упражнение в доблестях… — ср. Цицерон, речь в защиту Архия, 16.

[19] Ср. ниже, 62; 71; «Тускуланские беседы», I, 109; III, 61.

[20] Квинт Фабий Максим Веррукос Кунктатор (Медлитель) — консул пять раз, диктатор в 217 г., отличился во время второй пунической войны. См. Цицерон, «О государстве», I, 1; письмо к Аттику, II, 19, 2 (46). — Ганнибал удерживал город Тарент с 212 г. по 209 г.

[21] Публий Семпроний Тудитан и Марк Корнелий Цетег — консулы 204 г. Цинциев закон (lex Cincia) — плебисцит, предложенный плебейским трибуном Марком Цинцием Алиментом в 204 г.; запрещал защитникам в суде брать вознаграждение и подарки.

[22] Квинт Энний (239—169) — родом из Рудий (Ю. Италия), автор «Анналов» (Летопись) в 18 книгах и ряда трагедий и комедий. От его произведений сохранились фрагменты. Энний ввел дактилический гексаметр, заменив им старинный сатурнийский стих. Он был близок к римскому нобилитету. По утверждению Цицерона, был погребен в усыпальнице Сципионов. См. Цицерон, речь в защиту поэта Архия, 22; «Об ораторе», II, 276; Гораций, Послания, II, 1, 50.

[24] Цицерон перепутал здесь (как и в диалоге «Об ораторе», II, 273) с Марком Ливием Салинатором Марка Ливия Маката. См. Ливий, XXVII, 25; 34; Плутарх, «Фабий», XXIII.

[25] …Гай Фламиний — плебейский трибун в 232 г., консул 223 и 217 гг. Предложенный им закон был первым известным нам земельным законом в истории Рима.

[26] …предлагается вопреки авспициям. — Официальные акты (созыв комиций, назначение диктатора, избрание интеррекса, выступление войска в поход и пр.) требовали предварительного вопрошения воли богов — авспиций или авгурий. По представлению римлян, о ней можно было узнать на основании небесных явлений, полета и крика птиц, поедания корма священными курами, необычного поведения людей. Право авспиций вначале принадлежало царю, впоследствии — магистратам, облеченным империем. Различались auspicia urbana, совершавшиеся внутри померия (сакральная городская черта Рима), и auspicia bellica, совершавшиеся в походе и перед боем; auspicia impetrativa, полученные магистратом при нарочитом наблюдении, и auspicia oblativa, о которых сообщил авгур, наблюдавший их. В Риме авспиции совершались на авгуракуле, особом месте в крепости (arx). Авспиции совершались в присутствии жреца-авгура, истолковывавшего их. Уже одного заявления магистрата, что он приступил к авспициям (нунциация), было достаточно, чтобы комиции были отложены. Его заявление, что знамения неблагоприятны, называлось обнунциацией. Право нунциации и обнунциации было установлено Элиевым-Фуфиевым законом в середине II в. Этим правом злоупотребляли в политических целях. Авгуры составляли коллегию.

[27] …сына, прославленного мужа и консуляра. — Квинт Фабий Максим, консул 213 г. См. Плутарх, «Фабий», XXIV.

[28] Как при государственных похоронах (funus publicum), так и при похоронах, устроенных родными умершего (funus privatum), процессия, проходя через форум, останавливалась, и ближайший родственник умершего произносил речь, прославляя заслуги его и его предков (laudatio funebris).

[29] Триумфом назывался религиозный акт, торжество в честь Юпитера Капитолийского, приуроченное к возвращению полководца, одержавшего решительную победу над внешним врагом. До получения согласия сената на празднование триумфа полководец находился в окрестностях Рима (ad Urbem) и должен был получить на день триумфа империй в Риме (imperium in Urbe), о чем издавался особый куриатский закон. Шествие открывали сенаторы и магистраты; за ними шли трубачи, несли предметы военной добычи, изображения взятых городов, вели быков для жертвоприношения и наиболее важных пленников в оковах. За ними в триумфальной колеснице, запряженной четверкой белых коней, в расшитой тоге стоя ехал триумфатор с веткой лавра в руке; он изображал собою Юпитера и надевал его одежду, взятую в храме; его лицо было выкрашено в красный цвет (как на древних изображениях Юпитера); государственный раб держал над его головой золотой венок. Колесницу верхами сопровождали сыновья триумфатора; за нею шли ликторы со связками, обвитыми лавром. За полководцем ехали верхами его военные трибуны и легаты. Шествие замыкали солдаты, распевавшие песни, иногда с насмешками над триумфатором. Процессия вступала в Рим через Триумфальные ворота, проходила через Большой цирк, forum boarium, Велабр и форум. На Капитолийском склоне пленников уводили и обыкновенно казнили в Мамертинской тюрьме. В Капитолии триумфатор приносил белых быков в жертву Юпитеру Капитолийскому и слагал с себя венок. Его имя вносили в списки триумфаторов (fasti triumphales). Он получал право появляться в расшитой тоге (toga triumphalis) во время общественных игр.

[30] Платон (429—348) — учитель Аристотеля и основатель Академии.

[31] Исократ (род. в 436 г.) — афинский оратор, ученик Сократа, покончил с собой в 338 г., после поражения греков под Херонеей, нанесенного им македонянами.

[32] Горгий (ок. 483—376) — ритор и софист. См. Цицерон, «Оратор», 38; 176.

[33] Энний, «Анналы», XII, 374 сл. Фален2. Перевод Ф. А. Петровского. Когда Энний писал это в 172 г., ему было 67 лет.

[34] …вы можете хорошо помнить его… — в год смерти Энния Сципиону было 16 лет, Лелию — 17.

[35] Тит Квинкций Фламинин и Маний Ацилий Бальб — консулы 150 г.

[36] Имеется в виду консулат Гнея Сервилия Цепиона и Квинта Марция Филиппа (169 г.).

[37] …принятие Вокониева закона. — Закон, проведенный в 169 г. плебейским трибуном Квинтом Воконием Саксой; он лишал женщин права наследовать после гражданина первого разряда, т. е. владевшего имуществом в 100000 ассов, и ограничивал легацию (право отказывать денежные суммы). См. Цицерон, «О государстве», III, 17; Гай, Институции, II, 226; 272. О речи Катона см. Ливий, Периоха XLI.

[38] О Квинте Максиме см. выше, 10 сл. Луций Эмилий Павел — консул 182 и 168 гг., победитель Персея, царя Македонии, отец Сципиона Эмилиана.

[39] …тесть выдающегося мужа, моего сына. — Марк Порций Катон Лициниан (умер в 152 г.) был женат на дочери Луция Эмилия Павла.

[40] Гай Фабриций Лусцин — консул 282 и 278 гг. Маний Курий Дентат — консул 290, 275 и 274 гг. Тиберий Корунканий — консул 280 г.; первый верховный понтифик из плебеев. В глазах Цицерона образцы древней римской доблести.

[41] Аппий Клавдий Слепой — цензор 312 г., консул 307 и 296 гг. Он построил дорогу между Римом и Капуей и водопровод (Via Appia; Aquae Appiae). Его выступление против заключения мира с Пирром относится к 280/279 гг. См. Цицерон, речь в защиту Целия, 33 сл.; «Брут», 55; 61; «Тускуланские беседы», IV, 4; V, 112.

[43] …речь самого Аппия дошла до нас. — Цицерон, «Брут», 61.