«О старости. О дружбе. Об обязанностях»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

(XL, 142) Далее нам надо поговорить о распорядке и о благоприятном времени, а они связаны со знанием, которое греки называют эйтаксией; это не та, которую мы в переводе называем умеренностью [modestia], от слова «мера» [modus]; нет, это та эйтаксия, под которой понимают соблюдение распорядка. Поэтому, дабы мы могли также и ее называть умеренностью, стоики дают такое определение: умеренность есть умение ставить все то, что делается или говорится, на соответствующее место. Таким образом, понятия «распорядок» [ordo] и «подходящее место» [collocatio], по-видимому, будут иметь один и тот же смысл; ибо «распорядок» стоики определяют так: расположение вещей в соответствующих и подходящих для них местах; опять-таки место действия, по их словам, есть соответствие во времени; соответствующее время действия по-гречески называется эйкайрией, а по-латински — благоприятным случаем [occasio]. Таким образом, умеренность, которую мы понимаем так, как я сказал, есть умение выбирать время, подходящее для действий. (143) Впрочем, дальновидности, о которой мы говорили вначале, можно дать такое же определение, но здесь мы рассматриваем вопрос о самообладании, воздержности и подобных им доблестях. Итак, о том, что свойственно дальновидности, было сказано в свое время. Но о том, что свойственно этим доблестям, о которых мы уже долго говорим, и что относится к уважению и одобрению со стороны тех, среди кого мы живем, надо сказать теперь.

(144) Итак, в действиях надо соблюдать такой порядок, чтобы и в стройной речи, и в жизни все соответствовало и подходило одно к другому; ведь позорно и совсем неправильно вставлять в речь о важном деле слова, уместные на пирушках и двусмысленные. Когда коллегой Перикла по претуре был поэт Софокл, и они встретились для исполнения общих обязанностей[542], и Софокл сказал о красивом мальчике, случайно проходившем мимо: «Какой красивый мальчик, Перикл!», — то Перикл очень уместно заметил: «Это верно, Софокл, но претору подобает не давать воли не только своим рукам, но и своим взорам». Если бы Софокл сказал это же при испытании атлетов, он не услыхал бы подобного справедливого упрека. Значение места и времени столь велико, что, если бы человек, намеревающийся выступить в суде, стал рассуждать сам с собой в пути и в портике для прогулок[543] или сосредоточенно обдумывать что-нибудь другое, он не встретил бы порицания; но если бы он так поступил во время пирушки, то его сочли бы необразованным человеком ввиду его неуместного поведения. (145) Но то, что вовсе не соответствует поведению просвещенного человека, — например, если кто-нибудь запоет на форуме или позволит себе что-либо никак не допустимое, — легко бросается всем в глаза и не требует особого предупреждения и наставлений; что касается проступков, кажущихся незначительными и незаметными многим людям, то их надо тщательно избегать. Как в игре на лире или на флейте сведущий человек обыкновенно замечает даже малый разлад, так и в жизни надо следить за тем, чтобы случайно не было какого-нибудь разлада, и следить даже намного внимательнее, так как соответствие действий важнее и прекраснее соответствия звуков.

(XLI, 146) Итак, подобно тому, как при игре на лире ухо музыканта воспринимает даже малейшую фальшь[544], так и мы, желая быть зорки и внимательны и уметь замечать недостатки, часто будем делать важные выводы на основании мелочей. Но по тому, как люди смотрят на нас, как они хмурятся или перестают хмуриться, по их печальному или веселому виду, смеху, говорливости или молчаливости, повышению или понижению голоса и другим подобным признакам мы легко сделаем вывод насчет того, что́ им подходит и что не соответствует долгу и природе. В этом отношении очень выгодно оценивать те или иные поступки на чужом примере, дабы самому не сделать того, что не подобает другим. Ведь мы почему-то замечаем малейшие проступки других людей лучше, чем свои[545]. Поэтому при обучении лучше всего поддаются исправлению те люди, чьим порокам их наставники подражают с целью их исправления.

(147) Вполне уместно также, для выбора из того, что у нас вызывает сомнения, обращаться к ученым людям, особенно к искушенным благодаря их опыту, и узнавать их мнение насчет каждой из обязанностей. Ведь большинство людей, можно сказать, обыкновенно стремится туда, куда их ведет сама природа. В таких случаях надо интересоваться не только тем, что́ говорит каждый из них, но и тем, что́ каждый из них думает и по какой причине каждый из них это думает. Ведь подобно тому, как живописцы и ваятели, а также и поэты все хотят, чтобы толпа оценивала их произведения[546], дабы они могли исправить то, в чем большинство людей нашло недостатки, и, рассматривая сами и расспрашивая других, стараются выяснить, в чем именно они погрешили, так и мы, на основании суждения других людей, должны очень многое делать, многого делать не должны, многое должны изменять и поправлять. (148) Насчет того, как мы поступим в соответствии с обычаем и гражданскими установлениями, давать наставления надобности нет. Ведь все это само по себе — наставления, и никто не должен впадать в заблуждение, решив, что если Сократ или Аристипп[547] совершили или высказали что-нибудь противное обычаю или гражданскому правопорядку, то это же самое дозволено и ему. Ведь те люди достигали подобной вольности своими великими и богами им внушенными качествами. Что касается учения киников, то его надо полностью отвергнуть; ибо оно враждебно совестливости, без которой невозможно ничто правильное, ничто нравственно-прекрасное. (149) Что касается тех, чья жизнь была у всех на виду, проходя в нравственно-прекрасных деяниях, людей с честными намерениями по отношению к государству и с большими заслугами перед ним как в прошлом, так и в настоящем, облеченных той или иной магистратурой или империем, то мы должны их уважать и почитать, во многом считаться с их старостью, оказывать предпочтение тем из них, кто будет магистратом; мы должны знать различие между гражданином и чужеземцем, а в отношении чужеземца принимать во внимание, как он приехал к нам: как частное лицо или официальное? Итак — дабы нам не обсуждать каждого случая в отдельности, — мы должны почитать, охранять и оберегать весь человеческий род в его всеобщем объединении и союзе.

(XLII, 150) Далее, насчет ремесел и заработков — и таких, которые надо считать достойными свободного человека, и презренных[548] — мы получили в общем следующие заветы: во-первых, порицаются доходы, навлекающие на себя ненависть людей, как доходы сборщиков пошлин и ростовщиков. Недостойны свободного человека и презренны заработки всех поденщиков, чей покупается труд, а не искусство; ведь в этих занятиях самая плата есть вознаграждение за рабское состояние. Презренными людьми надо считать и тех, кто покупает товары у торговцев, чтобы их тотчас же перепродать; ибо они получают доход только в том случае, если сильно обманывают покупателя, а ведь нет ничего более постыдного, чем обман. Все ремесленники занимаются презренным трудом, в мастерской не может быть ничего благородного, и наименьшего одобрения заслуживают ремесла, обслуживающие наслаждения.

говорит Теренций[549]; прибавь к ним, если хочешь, людей, изготовляющих благовония[550], плясунов[551] и всю игру в кости[552]. (151) Что касается ремесел, в которых нужны бо́льшие знания, или ремесел, от которых ожидают немалой пользы, как ле́карство, архитектура, обучение всему нравственно-прекрасному, то они нравственно-прекрасны для тех, чьим знаниям они соответствуют. Но торговлю, если она незначительна, надо считать грязным делом; если же она обширна и прибыльна, когда отовсюду привозится много товаров и многие люди снабжаются ими без обмана, то ее порицать нельзя. Более того, если она, насытясь или, вернее, удовлетворившись полученным доходом, перешла, как это часто бывает, из открытого моря в гавань, а из самой гавани в глубь страны и в земельные владения, то ее, по-видимому, можно хвалить с полным на это основанием[553]. Но из всех занятий, приносящих некоторый доход, сельское хозяйство — наилучшее, самое благодарное, самое приятное, наиболее достойное человека, и притом свободного[554]; так как я достаточно подробно высказался о нем в «Катоне Старшем»[555], то ты там найдешь все, относящееся к этому вопросу.

(XLIII, 152) Как обязанности возникают из положений, относящихся к нравственной красоте, по-видимому, объяснено достаточно ясно. И вот, между самими нравственно-прекрасными поступками часто могут возникать соперничество и сравнение: который из двух нравственно-прекрасных поступков прекраснее? Панэтий пропустил этот вопрос[556]. Ибо поскольку всякая нравственная красота вытекает из четырех положений, первое из которых относится к познанию, второе — к общественному началу, третье — к великодушию, четвертое — к самообладанию, то часто возникает необходимость сравнить их при выборе обязанности.

(153) И вот я и думаю, что обязанности, проистекающие из общественного начала, соответствуют природе больше, чем обязанности, проистекающие из познания, и это можно подтвердить следующим доказательством: если бы на долю мудрого человека выпала жизнь, когда бы он, среди полного изобилия во всем, пользуясь полным досугом, стал наедине с собой оценивать и созерцать все достойное познания, то все-таки, если бы его одиночество было столь полным, что он не мог бы видеть ни одного человека, он ушел бы из жизни[557]. И первая из всех доблестей[558] — та мудрость, которую греки называют σοφία. Ведь под дальновидностью, которую греки называют φρόνησις, мы понимаем другую доблесть — знание того, к чему надо стремиться, и того, чего надо избегать. А та мудрость, которую я назвал первенствующей, есть знание дел божеских и человеческих[559], на котором основаны общность между богами и людьми и союз между одними и другими[560]; если доблесть эта — величайшая, какова она, несомненно, и в действительности, то из этого непременно следует, что обязанность, возникающая из общности, — величайшая. И в самом деле, познание и созерцание природы были бы в каком-то отношении неполными и только начатыми, если бы за ними не последовало действия. И вот, действие это бывает более всего видно в охране интересов людей; оно, таким образом, имеет прямое отношение к человеческому обществу; поэтому его надо ставить превыше познания. (154) И все лучшие люди доказывают это на деле и так думают. И право, кто столь поглощен изучением и познанием природы вещей, что он — если ему, когда он будет рассматривать и созерцать предметы, достойные познания, неожиданно сообщат о грозной опасности, угрожающей отечеству, которому он может прийти на помощь и оказать содействие, — всего этого не оставит и не отбросит, даже если он думает, что может счесть звезды или измерить вселенную? И он поступит точно так же, если опасность будет угрожать его отцу или другу. (155) Из этого понятно, что занятиям наукой и обязанностям перед нею надо предпочитать обязанности перед справедливостью, имеющие целью пользу людей, дороже которой для человека не должно быть ничего.

(XLIV) И именно те люди, чьи занятия и вся жизнь были посвящены познанию, все же не переставали заботиться о пользе и об интересах людей; ведь они обучили многих людей, дабы они стали лучшими гражданами, более полезными своим государствам; так, например, фиванца Эпаминонда обучал пифагореец Лисис[561], сиракузянина Диона[562] — Платон, многие обучали многих[563]; лично я все то, что отдал государству (если я ему вообще что-то отдал), отдал, приступив к государственной деятельности подготовленным и наставленным своими учи́телями и их учениями. (156) И учители обучают и наставляют желающих учиться не только будучи живы и находясь среди нас; нет, они даже посмертно достигают этого же своими сохранившимися сочинениями. Ведь они не пропустили ни одного положения, относящегося к законам, к обычаям, к государственному устройству, так что они, как нам кажется, посвятили свои досуги нашей деятельности. Так эти же люди, преданные изучению науки и мудрости, направляют всю свою проницательность и дальновидность именно на служение людям; также и по этой причине красно́ говорить — только бы это говорилось дальновидно — лучше, чем глубочайше мыслить, не проявляя красноречия[564], так как мышление замыкается в само́м себе, а красноречие охватывает тех, с кем мы объединены общественными узами. (157) И как рои пчел собираются вместе не ради того, чтобы лепить соты, но лепят соты, потому что они от природы склонны собираться вместе, так и люди, и притом в гораздо большей мере, собравшись вместе ввиду своих природных качеств[565], проявляют изобретательность в своих действиях и помышлениях.

Итак, если доблесть, выражающаяся в защите людей, то есть в общности человеческого рода, не направлена на познание, то познание кажется нам односторонним и бесплодным. (Равным образом величие духа без доброжелательности и без единения между людьми стало бы, так сказать, дикостью и свирепостью.) Таким образом, объединение и общественные узы между людьми берут верх над стремлением к познанию. (158) И не верно то, что кое-кто[566] говорит, будто общественные узы и союз между людьми установлены ввиду необходимости жить, так как мы не можем, без участия других людей, достигать и совершать все то, в чем природа нуждается; и если бы все то, что необходимо для нашего существования и жизни, доставлялось нам как бы по мановению божественной палочки, как говорится[567], то тогда все самые одаренные люди, оставив все свои дела, всецело обратились бы к познанию и науке. Но это не так; ибо такой человек и бежал бы от одиночества, и искал бы участника в занятиях, и хотел бы то обучать, то учиться, то слушать, то говорить. Следовательно, каждую обязанность, способную оберегать объединение и общественные узы между людьми, надо ставить выше обязанности, состоящей в познании и занятиях наукой.

(XLV, 159) Быть может, следовало бы спросить, надо ли общность эту, в величайшей степени соответствующую природе, всегда ставить выше также и самообладания и умеренности. Не думаю этого. Ведь одни действия столь отвратительны, другие столь позорны, что мудрый человек не совершит их даже ради спасения отечества. Посидоний[568] собрал много таких примеров, но некоторые из них столь скверны, столь непристойны, что кажутся позорными, даже когда о них говорят. Итак, мудрый не совершит их в интересах государства, и государство даже не захочет, чтобы их ради него совершали. Но, к счастью, невозможен случай, когда интересы государства потребовали бы, чтобы мудрый совершил одно из упомянутых действий[569]. (160) Да будет поэтому твердо установлено, что при рассмотрении обязанностей на первом месте должен быть тот род обязанностей, который зиждется на общественных узах между людьми. И в самом деле, обдуманное действие вытекает из познания и дальновидности; таким образом, действовать обдуманно важнее, чем мыслить дальновидно. Но об этом достаточно. Положение это разъяснено, так что при рассмотрении обязанности нетрудно понять, что́ чему следует предпочитать. Но в пределах самого человеческого общества существуют ступени обязанностей, а это позволяет понять, какая из них выше других, так что первая довлеет бессмертным богам, вторая — отечеству, третья — родителям, затем, в последовательности, — всем остальным.

(161) Из краткого рассмотрения этих вопросов возможно понять, что люди обыкновенно спрашивают себя не только о том, прекрасно ли в нравственном отношении или же позорно то или иное действие, но и о том, которое из двух предстоящих нам нравственно-прекрасных действий более прекрасно. Панэтий, как я уже говорил выше, вопрос этот пропустил. Но теперь обратимся к дальнейшему.

КНИГА II

(I, 1) Как обязанности вытекают из нравственной красоты и из любого вида доблести, я думаю, сын мой Марк, объяснено достаточно хорошо в первой книге. Следующей задачей моей будет рассмотреть те виды обязанностей, которые относятся к поддержанию жизни людей и к их способности располагать тем, чем они пользуются, к их могуществу и богатству. Здесь, как я тогда сказал, возникает вопрос о том, какая из полезных вещей полезнее и какая наиболее полезна. Я приступлю к рассмотрению этих вопросов, предварительно вкратце высказавшись о своем намерении и о своей точке зрения.

(2) Хотя мои книги возбудили во многих людях стремление не только читать, но и писать, я все же иногда опасаюсь, что кое-кому из честных мужей название «философия» ненавистно и они удивляются тому, что я трачу на нее столько труда и времени. Лично я, пока во главе государства стояли люди, которым оно доверилось само, посвящал ему все свои заботы и помыслы. Но тогда, когда надо всем властвовал один человек[570] и не было возможности ни дать совет, ни взять на себя ответственность, я, в конце концов лишившись своих союзников в деле защиты государства, величайших мужей[571], не стал предаваться ни тоске, которая сокрушила бы меня, если бы я перед ней не устоял, ни, напротив, наслаждениям, недостойным ученого человека. (3) О, если бы государство было в таком положении, какое в нем возникало[572], и не оказалось во власти людей, страстно желавших не столько изменить его строй, сколько его ниспровергнуть! Во-первых, — подобно тому, как я обыкновенно поступал, когда государство было неприкосновенно, — я прилагал бы в своей деятельности больше труда, чем к своим писаниям; во-вторых, самые писания свои я посвящал бы не тому, чему посвящаю их теперь, а своей деятельности, как я часто и поступал. Но так как государства, которое обыкновенно было предметом всех моих забот, помыслов и трудов, вообще не существовало, то, разумеется, умолкли и мои сочинения, относившиеся к выступлениям в суде и в сенате[573]. (4) Но так как мой ум не мог быть праздным, то я, смолоду обратившись к этим занятиям, подумал, что могу, с великим для себя почетом, снять с себя бремя огорчений, обратившись к философии. Затратив в молодости много времени на ее изучение[574], я, после того как начал занимать магистратуры и всецело отдался государственной деятельности, располагал для занятий философией только таким временем, какое мне оставляло трудное положение друзей и государства. И время это я все тратил на чтение; досуга для писания у меня не было.

(II, 5) Итак, среди величайших зол я все-таки, по-видимому, добился вот какого блага: я записывал все то, что не было достаточно известно соотечественникам и в то же время было вполне достойно того, чтобы они это знали[575]. И право, что — во имя богов! — более желанно, чем мудрость, что более замечательно, что лучше для человека, что более достойно его? Тех, кто стремится к ней, называют философами, и философия, если ты захочешь перевести это слово, не что иное, как любомудрие. Что касается мудрости, то она, по определению древних философов, есть знание дел божеских и человеческих, как и причин, от которых они зависят; если кто-нибудь порицает интерес к мудрости, то я, право, не понимаю, что́ именно считает он нужным прославлять. (6) И действительно, если мы ищем развлечения для души и отдохновения от забот, то что можно сравнить с усилиями тех, кто всегда стремится к чему-нибудь такому, что направлено и способно привести к хорошей и счастливой жизни? Если же имеется в виду стойкость и доблесть, то именно эта наука даст нам возможность достичь того, о чем я говорил выше, или же такой науки не существует вообще. Говорить, что не существует науки о важнейших вопросах, — когда нет ни одного самого маловажного вопроса, в котором было бы возможно без науки обойтись, — свойственно людям, говорящим необдуманно и заблуждающимся в важнейших делах. Но если существует какое-то учение о доблести, то где же искать его, если откажешься от этого вида изучения? Однако это, поскольку я советую заниматься философией, обыкновенно обсуждают более тщательно; я сделал так в своей другой книге[576]; теперь мне надо было только объяснить, почему я, лишенный возможности заниматься делами государства, обратился именно к этим занятиям.

(7) Но мне приходится слышать вопросы, и притом со стороны ученых и образованных людей[577], — достаточно ли последовательно я поступаю, раз я, говоря, что ничего невозможно узнать в точности, все-таки рассуждаю о других вещах и в это же самое время даю наставления насчет доблести. Я хотел бы, чтобы мое мнение было достаточно хорошо известно им. Ведь я не из тех людей, чей ум блуждает в неопределенности и никогда не знает, чему следовать. Каково было бы наше мышление, вернее, какова была бы наша жизнь после утраты нами мерила не только чтобы рассуждать, но даже чтобы жить? Что касается меня, то подобно тому, как другие люди одно называют определенным, а другое неопределенным, так я, не соглашаясь с ними, одно называю вероятным, другое — противоположным вероятному. (8) Что же в таком случае могло бы препятствовать мне следовать тому, что мне кажется вероятным, а противоположное ему порицать и, избегая заносчивости в своих утверждениях, не допускать необдуманности, весьма далекой от мудрости? Напротив, философы нашей школы обсуждают все вопросы, так как даже вероятное не может стать ясным без сопоставления доводов обеих сторон. Но это, думается мне, было разъяснено достаточно подробно в моем «Учении академиков»[578]. Что касается тебя, мой дорогой Цицерон, то, хотя ты и приобщился к древнейшей и знаменитейшей философской школе, руководимой Кратиппом, который вполне подобен создателям этих прославленных учений[579], я все-таки хотел, чтобы эти наши воззрения, сопредельные с вашими, были хорошо известны тебе. Но теперь продолжим рассмотрение поставленной нами задачи.

(III, 9) Итак, после того как было представлено пять способов исполнения долга, — два из них относятся к подобающему и к нравственной красоте, два — к жизненным благам, средствам, богатствам, возможностям, пятый — к решению при выборе, если названные мною способы между собою, как кажется, когда-либо борются, — то раздел о нравственной красоте исчерпан, и я желаю, чтобы он был тебе хорошо известен. То, что мы рассмотрим теперь, называется полезным. Здесь словоупотребление, соскользнув с прямого пути, постепенно дошло до того, что оно, отделяя нравственную красоту от пользы, устанавливает, что в нравственном отношении прекрасно то, что не полезно, и что полезно то, что в нравственном отношении не прекрасно; ничего более пагубного для людей в их жизни нельзя было и придумать. (10) Самые авторитетные философы строго, здраво и в нравственном отношении прекрасно различают три следующие положения, нераздельные при размышлении о них: по их мнению, все то, что справедливо, также и полезно; опять-таки то, что в нравственном отношении прекрасно, в то же время справедливо; из этого следует, что все нравственно-прекрасное в то же время и полезно[580]. Те, кто в этом разбирается слабо, часто восхищаясь изворотливыми и хитрыми людьми, считают лукавство мудростью. Их заблуждение надо рассеять и направить все их мысли на то, чтобы у них появилась надежда понять, что только нравственно-прекрасными намерениями и справедливыми поступками, но никак не обманом и лукавством возможно достичь того, чего они хотят.

(11) Итак, из всего того, что существенно для обеспечения жизни человека, одни предметы — неодушевленные, например золото, серебро, все то, что производит земля, и так далее; другие — одушевленные, обладающие своими стремлениями и наклонностями. Из них одни разума лишены, другие обладают им. Разума лишены лошади, быки, другая скотина, пчелы, труд которых в какой-то мере полезен людям и помогает им существовать. Обладающих разумом делят на два рода: один — это боги, люди — это другой[581]. Богов умилостивят благочестие людей и чистота их жизни; но непосредственно после богов люди могут быть очень полезны людям. (12) Что касается всего того, что способно вредить людям и наносить им ущерб, то деление такое же. Но так как люди не думают, чтобы боги могли причинять вред, то они, исключив богов, полагают, что людям причиняют величайший вред люди. Ведь именно те предметы, которые мы назвали неодушевленными, большей частью и созданы трудом людей; их у нас не было бы, если бы к этому не было приложено умелых рук, и мы не пользовались бы ими без деятельности людей. Ведь ни забота о здоровье человека, ни мореплавание, ни земледелие, ни сбор и сохранение урожая хлебов и других земных плодов не были бы возможны без человеческого труда[582]. (13) Далее, ни вывоза того, в чем у нас изобилие, ни ввоза того, в чем мы нуждаемся, конечно, не было бы, если бы люди не оказывали друг другу этих услуг. По этой же причине люди без труда своих рук не выламывали бы из земли камней, необходимых для наших нужд, и не выкапывали бы

(IV) А дома, защищающие нас от сильных холодов и помогающие нам переносить тягостную жару? Откуда человек мог бы вначале их получить и как они впоследствии могли бы оказывать ему помощь, если бы они обрушились от сильной непогоды, или от землетрясения, или ввиду своей ветхости, — если бы совместная жизнь не научила нас при подобных обстоятельствах искать помощи у людей? (14) Прибавь к этому водопроводы[584], отведение рек, орошение земель, сооружение плотин на реках, рукой человеческой созданные гавани. Откуда могли бы мы получать все это без человеческого труда? Из всего этого и из многого другого очевидно, что выгоду и пользу, какие возможно извлекать из неодушевленных предметов, мы никак не могли бы получать без труда человеческих рук. Наконец, какую выгоду и какие удобства нам могли бы доставлять животные, если бы люди не способствовали этому? Ведь те, кто первый открыл, какую пользу мы могли бы получать от каждого животного, несомненно, были людьми, да и в настоящее время мы без приложения человеческого труда не могли бы ни пасти скот, ни приручать животных, ни оберегать их, ни своевременно извлекать из них пользу. Опять-таки люди истребляют вредных животных и ловят таких, какие могут быть полезны. (15) Зачем мне перечислять множество ремесел, без которых жизнь вообще не была бы возможна? И действительно, кто приходил бы на помощь больным, что́ служило бы развлечением для здоровых, каковы были бы наша пища и образ жизни, если бы столь многочисленные ремесла не доставляли нам того, благодаря чему намного улучшенная жизнь людей столь далека от всего образа жизни животных? Что касается городов, то без стечения людей действительно не оказалось бы возможным ни строить их, ни населять; благодаря этому были изданы законы и возникли обычаи, а затем были установлены права, равные для всех граждан, и определенный жизненный уклад. Вслед за этим появилась душевная мягкость и чувство уважения к ближнему, так что жизнь стала более обеспеченной, и мы, давая и получая блага и обмениваясь услугами, перестали нуждаться в чем бы то ни было.

(V, 16) Мы рассматриваем это положение долее, чем нужно. И право, кому не ясно все то, о чем Панэтий говорит чересчур подробно, — что никто, ни один полководец во время войны и ни один правитель государства во времена мира, не мог совершить ни великих, ни полезных деяний без содействия людей? Панэтий говорит о Фемистокле, Перикле, Кире[585], Агесилае[586], Александре, которые, по его словам, не могли бы без помощи людей совершать столь великие деяния. В вопросе, не вызывающем сомнений, он привлекает свидетелей, совсем ненужных. При этом как мы достигаем большой пользы своей сплоченностью и согласием, так не бывает столь ужасного бедствия, которое не передавалось бы от одного человека другому. Перипатетик Дикеарх[587], великий и разносторонний человек, написал книгу о гибели людей; в ней он, собрав другие причины этой гибели, как наводнения, моровые болезни, скитания в пустынных местностях[588], неожиданное появление множества хищных зверей (от него, как доказывает Дикеарх, погибли некоторые племена людей), затем сравнивает, насколько число людей, истребленных в связи с нападением других людей, то есть в связи с войнами и мятежами, оказалось больше числа людей, погибших от всех других бедствий.

(17) Итак, раз это положение не вызывает сомнений в том, что люди приносят людям и величайшую пользу, и величайший вред, то я делаю из этого вывод, что доблести свойственно привлекать к себе людей и приобщать их к служению их же интересам. Поэтому то, что из числа неодушевленных предметов, как и при использовании животных, обращается на пользу людям в их жизни, доставляется ремеслами, требующими труда; что же касается людских стараний, подготовленных и направленных на умножение нашего достояния, то их возбуждают мудрость и доблесть выдающихся мужей. (18) И право, всякая доблесть проявляется, можно сказать, трояко: во-первых, в уразумении того, что́ в каждом случае правдиво и искренно, что́ подходит для каждого человека, что́ последовательно, что́ чем порождается, что́ служит причиной каждого обстоятельства; во-вторых, в способности обуздывать расстроенные движения души, которые греки называют πάθη, и приводить стремления, которые они называют ὁρμαί, к повиновению разуму[589]; в-третьих, в умеренном и правильном обращении с людьми, среди которых мы живем, — с тем чтобы стараниями их мы в полной мере и даже с лихвой получали все то, чего требует природа, и при их же посредстве, если нам причиняют какой-либо ущерб, его устраняли и карали тех, кто попытался нам повредить, и подвергали их самому тяжкому наказанию, какое только допускают справедливость и человечность. (VI, 19) О том, каким именно образом мы можем достичь способности приобретать и сохранять расположение людей, я скажу немного погодя, но кое-что надо вкратце сказать предварительно.

Кто не знает, что судьба весьма могущественна в двух отношениях — в счастье и в несчастье? Ибо, когда веяние судьбы благоприятно для нас, она приводит нас к желанной цели; когда оно противно, нас постигает беда. Итак, эта самая судьба ниспосылает нам и другие, сравнительно редкие случайности: во-первых, со стороны неодушевленной природы — бури, непогода, кораблекрушения, обвалы, пожары; далее, со стороны зверей — удары, укусы, нападения; но все это, как я уже говорил, бывает сравнительно редко. (20) А вот с другой стороны, истребление, какому недавно подверглись три войска[590], а часто подвергались многие, поражения, нанесенные императорам[591], например, недавнее поражение, какое потерпел выдающийся и замечательный муж[592], кроме того, ненависть толпы и связанные с нею частые случаи изгнания весьма заслуженных граждан, их несчастья и бегство и, напротив, счастливые обстоятельства, магистратуры, империй, победы; хотя все это зависит от случая, все-таки без помощи и усилий людей это неосуществимо ни в благоприятном, ни в дурном смысле.

Поняв это, мы должны сказать, каким именно образом мы могли бы себе на пользу привлекать и побуждать старания людей. Если моя речь об этом будет чересчур длинна, то пусть ее сопоставят со степенью ее пользы; тогда она, быть может, покажется даже чересчур краткой. (21) И вот, все то, что люди воздают человеку, дабы возвеличить и почтить его, они делают либо из доброжелательности, чтя его по той или иной причине, либо из желания оказать ему почет, предполагая в нем доблесть и находя его достойным возможно большей удачи, либо из чувства доверия к нему и из уверенности в том, что он хорошо заботится об их интересах, либо из опасений его могущества, либо же, наоборот, когда они от кого-то чего-то ожидают, например, когда цари или народные вожаки сулят какие-то раздачи[593], либо, наконец, когда людей привлекают награда и плата, а это самый позорный и самый гнусный образ действий как для тех, кто на него поддается, так и для тех, кто к нему пытается прибегнуть; (22) дурно ведь обстоит дело, когда то, что доблестью достигаться должно, пытаются получить за деньги; но так как это вспомогательное средство иногда необходимо, то мы скажем, как им надо пользоваться, но сначала поговорим о том, что более близко к доблести. Кроме того, люди покоряются империю и власти другого человека по многим причинам. Они руководствуются либо доброжелательностью, либо значительностью оказанных им благодеяний, либо его выдающимся положением, либо надеждой на то, что это им принесет пользу, либо опасениями, что повиноваться их заставят силой, либо привлеченные надеждой на раздачи и обещаниями, либо, наконец, как мы часто видим в нашем государстве, нанятые за плату[594].

(VII, 23) Для сохранения и удержания власти самое подходящее из всех средств — быть любимым, самое несообразное — внушать к себе страх. Энний выразил это превосходно[595]:

Ведь против ненависти многих людей не устоять ничьему могуществу; если мы этого ранее не знали, то недавно поняли. И право, не только гибель нашего тиранна[596] (из нее можно понять, как низко он пал), которого сокрушенные его оружием граждане терпели, показывает, насколько ненависть людей могущественна, чтобы погубить человека; это показывает и подобная ей судьба других тираннов, из которых, пожалуй, ни один не избежал такой же гибели. Ведь страх — дурной охранитель надолго; напротив, доброжелательность — охранитель верный и притом навсегда. (24) Но тому, кто людей, сокрушенных силой, принуждает своим империем, конечно, приходится прибегать к суровым мерам, например к таким, какие господа применяют к рабам, если не могут справиться с ними иначе; что касается тех, кто в свободной гражданской общине действует так, что их боятся, то они — само безумие. Ибо хотя законы раздавлены могуществом одного человека, хотя свобода устрашена, однако они рано или поздно поднимутся либо в связи с безмолвными суждениями[597], либо в связи с тайным голосованием при выборах магистратов[598]. Ведь укусы временно утраченной свободы глубже укусов сохраненной[599]. Итак, изберем образ действий, дающий величайшие возможности, и притом не только для нашей безопасности, но и для приобретения нами богатства и могущества — с тем, чтобы страха не было, а расположение к нам сохранялось. Так мы с необычайной легкостью достигнем всего, чего только пожелаем, — как в личных делах, так и в государственной деятельности.

И действительно, те, кто захочет, чтобы их боялись, сами неминуемо будут бояться именно тех, кто будет бояться их. (25) Что же? От какого мучительного страха, как можно себе представить, должен был страдать Дионисий Старший[600], который, опасаясь ножей своих цирюльников, прижигал себе волосы раскаленным углем? А Александр из Фер?[601] В каком душевном смятении должен был он жить? Как говорится в летописях, он, хотя и очень любил свою жену Фиву, все же, идя с пира к ней в спальню, приказывал варвару, и притом, как написано, клейменному фракийскими знаками, идти с обнаженным мечом перед ним и посылал вперед своих телохранителей рыться в ящичках у этой женщины и искать оружие, которое она могла спрятать среди одежды. О несчастный человек! Ведь он думал, что клейменый варвар ему вернее, чем супруга. И он не ошибся: именно она и убила его, заподозрив его в том, что у него есть наложница. Право, нет власти, столь могущественной, чтобы она, если на людей давит страх, могла быть продолжительной. (26) Свидетель этому — Фаларид[602], чья жестокость получила наибольшую известность, Фаларид, погибший не жертвой коварства, как Александр, о котором я только что говорил, не от руки нескольких человек, как наш тиранн; нет, против него поднялось все население Агригента. А разве македоняне не покинули Деметрия[603] и все поголовно не перешли на сторону Пирра? А разве несправедливо властвовавших лакедемонян почти все их союзники неожиданно не покинули и не оказались праздными зрителями несчастья, постигшего их под Левктрами?[604]

(VIII) Предпочитаю вспоминать подобные случаи, относящиеся к чужеземцам, а не к согражданам. Однако пока держава римского народа зиждилась на благодеяниях, а не на противозакониях, и пока мы вели войны либо в защиту союзников, либо за владычество, и исход войны был либо мягок, либо соответствовал необходимости[605], то гаванью и прибежищем для царей, народов и племен был сенат, а наши магистраты и императоры старались снискать величайшую хвалу уже за одно то, что они справедливо и верно защищали провинции и союзников. (27) Вот почему можно было с бо́льшим основанием говорить о нашем покровительстве над всеми странами, а не о нашем владычестве. От этого обыкновения и от этих правил мы постепенно отказывались уже и ранее, но после победы Суллы утратили их полностью; ведь любое деяние по отношению к союзникам перестало казаться несправедливым после того, как по отношению к гражданам была проявлена столь сильная жестокость. Таким образом, во времена Суллы за нравственно-прекрасным делом последовала дурная в нравственном отношении победа[606]. Ведь он, водрузив копье, осмелился сказать, продавая на форуме имущество честных и состоятельных мужей и, во всяком случае, граждан, что он продает свою военную добычу[607]. После него нашелся человек, который в нечестивом деле, в силу еще более отвратительной победы, не забирал в казну имущество отдельных граждан, а захватывал целые провинции и области по одному только праву — на их несчастье[608]. (28) Итак, после того как чужеземные народы были истерзаны и погублены, мы увидели, как в качестве доказательства утраты нами своего владычества — во время триумфа несут изображение Массилии и справляют триумф после победы над городом, без чьей помощи наши императоры еще ни разу не справили триумфа после войн за Альпами[609]. Я напомнил бы еще о многих случаях нечестивых деяний по отношению к союзникам, если бы солнце когда-нибудь видело что-либо более недостойное, чем одно это[610]. Кару, следовательно, мы несем заслуженную. Ведь если бы мы не оставили преступлений многих людей безнаказанными, то столь сильного произвола никогда не мог бы проявить один человек, от которого имущество унаследовали немногие люди[611], а страсти — многие негодяи. (29) Ведь в семени гражданских войн и поводе к ним недостатка не будет никогда, пока низко падшие люди будут вспоминать о пресловутом окровавленном копье и надеяться увидеть его вновь; тот же Публий Сулла[612], после того как потрясал им во время диктатуры своего родственника, через тридцать шесть лет не отшатнулся от еще более преступного копья; другой человек, во время первой диктатуры бывший писцом, во время второй был городским квестором[613]. Из этого мы должны понять, что, пока подобные награды будут возможны, гражданские войны не прекратятся никогда. Поэтому стоят и сохранились одни только стены Города, и даже они теперь боятся величайших преступлений; что касается государства, то его мы утратили полностью[614]. И несчастья эти постигают нас (ведь нам надо вернуться к намеченному рассуждению) в то время, когда мы предпочитаем, чтобы нас боялись, а не любили и чтили. Если все это могло постигнуть римский народ вследствие его несправедливого владычества, то что должны думать отдельные лица?

Так как очевидно, что доброжелательность сильна, а страх слаб, то нам далее надо рассмотреть, какими средствами нам было бы легче всего достичь желанного расположения народа наряду с почетом и доверием. (30) Но в этом не все мы нуждаемся в равной степени; ибо каждый, в соответствии с избранным им путем в жизни, должен решить, нужно ли ему, чтобы его любили многие, или же для него достаточно, если это будут немногие. Следовательно, несомненно одно (и это — первое и самое необходимое): надо располагать близкой дружбой верных людей, любящих и ценящих нас. Ведь это — единственное, в чем нет большого различия между выдающимися и обыкновенными людьми, причем и те и другие должны добиваться этого равным образом. (31) В почете, в славе и в доброжелательности граждан одинаково нуждаются, пожалуй, не все люди, но все-таки если кто-нибудь достигает их, то это помогает как в других отношениях, так и в снискании дружбы.

(IX) Но о дружбе было сказано в моей другой книге, под названием «Лелий»; теперь поговорим о славе; хотя и о ней идет речь в двух моих книгах[615], мы все-таки коснемся этого вопроса, так как при ведении более важных дел слава оказывает людям огромную помощь. Итак, наивысшая и совершенная слава зависит от следующих трех условий[616]: если народ любит нас; если он нам доверяет; если он, наряду с некоторым восхищением нами, считает нас достойными магистратур. Все это — если говорить просто и кратко — достигается в глазах толпы почти такими же путями, какими и в глазах отдельных лиц. Но есть и другой путь, чтобы подойти к толпе: суметь как бы влиться в сердца всех людей.

[542] Цицерон пользуется римскими терминами; ср. выше, 75. Софокл был афинским стратегом во время войн против Самоса.

[543] Ambulatio — портик для прогулок с колоннадами. Такой портик был построен в Риме Помпеем и примыкал к построенному им театру, открытому в 55 г. Такие портики имелись и в усадьбах. Ср. Цицерон, «Об ораторе», I, 28; письмо к брату Квинту, III, 1, 1 (145); Марциал, Эпиграммы, II, 14, 10.

[544] Ср. Цицерон, «О государстве», II, 69.

[545] Ср. выше, 30; Гораций, Сатиры, I, 3, 25; Сенека, «О гневе», II, 28, 8.

[546] …чтобы толпа оценивала их произведения — Рассказывают, что греческий живописец Апеллес прятался за картиной и слушал замечания зрителей. См. ниже, III, 10; Плиний, «Естественная история», XXXV, 36.

[547] Аристипп родился в Кирене, в IV в.; он положил начало так называемой киренской школе (гедонизм); был учеником Сократа и оставался при нем до его смерти. См. ниже, III, 116; Гораций, Послания, I, 17, 23.

[548] Ср. Ливий, XXXIX, 6, Сенека, Письма, LXXXVIII, 18—21.

[549] Теренций, «Евнух», 257 сл. Перевод А. В. Артюшкова.

[550] Изготовлением благовоний и мазей славилась Капуя, где они продавались на улице или в районе Сепласии. Ср. Цицерон, речи: II речь о земельном законе, 94; В защиту Сестия, 19; Против Писона, 24; Гораций, Оды, 1, 31, 12; II, 7, 8; 11, 16; Сатиры, II, 3, 28.

[551] Пляска на пиру, особенно в обнаженном виде, в Риме строго порицалась. Ср. Цицерон, речи: Против Верреса (II/III), 23; Против Катилины, II, 23; В защиту Мурены, 13; В сенате по возвращении из изгнания, 13; «О пределах добра и зла», III, 24.

[552] Ludus talarius. Это выражение понимают по-разному: 1) азартная игра в кости, 2) пение непристойных песен и непристойные танцы, причем исполнители были одеты в платье до пят (stola talaris). Ср. Цицерон, письмо к Аттику, I, 16, 3 (22); Квинтилиан, XI, 58.

[553] Клавдиев плебисцит (218 г.?) ограничивал право сенаторов и их сыновей заниматься морской торговлей и запрещал им иметь корабль грузоподъемностью более 300 амфор. См. Цицерон, речь Против Верреса, (II), V, 45, Ливий, XXI, 63, 2.

[554] …сельское хозяйство — …самое достойное человека… — Дань уважения Цицерона тяготению римлян к земле. Ср. Гораций, Эпод II; Вергилий, «Георгики», II.

[555] Ср. «О старости», 51 сл.

[556] Ср. выше, 7; 10.

[557] Ср. «О дружбе», 87; «О пределах добра и зла», III, 65; V, 57.

[558] Ср. ниже, 155; 111, 28.

[559] Ср. ниже, II, 5; «Тускуланские беседы», IV, 57.

[560] Ср. Цицерон, «О пределах добра и зла», III, 64.

[561] Лисис родился в Таренте в V в. См. Цицерон, «Об ораторе», III, 139; Корнелий Непот, «Эпаминонд», 2.

[562] Дион (род. в 409 г. в Сиракузах) — был учеником Платона и родственником тиранна Дионисия мл. Он старался отвлечь Дионисия от разврата, но был им изгнан. В 357 г. он вооруженной силой изгнал Дионисия, но сам оказался жестоким правителем и был убит в 353 г.

[563] Ср. Цицерон, «Об ораторе», III, 139; «О природе богов», I, 6; речь в защиту Архия, 14.

[564] Ср. Цицерон, «О подборе материала», I, 1; «Об ораторе», III, 141 сл.

[565] Ср. Цицерон, «О государстве», I, 29; Аристотель, «Политика», I, 2, 10.

[566] Имеется в виду Платон, «Государство», II, 369 B сл. Ср. Цицерон, «О подборе материала», I, 2; «О государстве», I, 40; Лукреций, «О природе вещей», V, 1105 сл.

[567] …по мановению божественной палочки… — Поговорка; возможен намек на Гермеса или на Афину Палладу, или на Кирку. Ср. Цицерон, «О государстве», II, 52; Гораций, Оды, I, 24, 16.

[568] Посидоний (род. в Апамее ок. 135 г.) — был учеником Панэтия и другом Помпея. Цицерон слушал его в молодости на о-ве Родосе. См. ниже, III, 10; «О пределах добра и зла», I, 2; «О природе богов», I, 7; 123.

[569] …чтобы мудрый совершил одно из упомянутых действий… — Этот вопрос рассматривается в книге III.

[570] …когда надо всем властвовал один человек… — т. е. Цезарь. Ср. I, 26; «О природе богов», I, 7; выше имеются в виду свободно избиравшиеся магистраты.

[571] …лишившись своих союзников… величайших мужей. — Имеются в виду Квинт Лутаций Катул сын, Гай Кальпурний Писон, Луций и Марк Лицинии Лукуллы, Помпей и др. Ср. Цицерон, II, филиппика, 12; письмо к близким, IV, 13, 2 (478).

[572] О, если бы государство было в таком положении, какое в нем возникало… — Т. е. после убийства Цезаря. Далее имеются в виду Марк Антоний и его сторонники.

[573] …мои сочинения, относящиеся к выступлениям в суде и в сенате. — Свои судебные и политические речи Цицерон, после их литературной обработки, выпускал в свет в виде брошюр. Таковы его «речи», дошедшие до нас. Выше говорится о философских сочинениях.

[574] Ср. Цицерон, «О государстве», I, 7; «Тускуланские беседы», V, 5; «О роке», 2.

[575] Ср. Цицерон, «Учение академиков», I, 11; II, 5 сл.; «О пределах добра и зла», I, 1 сл., «Тускуланские беседы», I, 1 сл.; II, 1 сл.; «О природе богов», I, 6 сл.; «О предвидении», II, 1 сл.

[576] … я сделал это в своей другой книге… — В сочинении «Гортенсий»; от него до нас дошли фрагменты.

[577] …слышать вопросы… со стороны ученых и образованных людей… — Имеются в виду представители Новой Академии. См. «Учение академиков», II, 104.

[578] См. «Учение академиков», II.

[579] …подобен создателям этих прославленных учений… — Аристотель и Феофраст; имеется в виду учение перипатетиков. Ср. I, 1 сл.; «О предвидении», I, 1.

[580] Ср. Цицерон, «О пределах добра и зла», II, 71. Выше имеются в виду сократики и стоики.

[581] Ср. Цицерон, «О законах», I, 23 сл.

[582] См. Платон, «Государство», I, 378 B—C; Сенека, Письма, 95, 45.

[584] Прибавь к этому водопроводы… — В более древнее время воду проводили в Рим по подземным каналам. Она собиралась в больших резервуарах (castella), из которых поступала в меньшие, а из них — в городские бассейны (lacus), фонтаны, бани и частные дома. Для этого применялись свинцовые или глиняные трубы. Для подведения воды в Рим возводились сооружения на арках. Древнейшим водопроводом был Аппиев (Aqua Appia, 312 г.). Постройкой водопроводов и надзором за ними ведали цензоры.

[585] Кир Старший — основатель персидского царства, умер в 529 г.

[586] Агесилай — царь Спарты (398—360).

[587] Дикеарх Мессанский — ученик Аристотеля, автор трудов по философии, истории и географии. Цицерон высоко ценил его. См. «Тускуланские беседы», I, 77; письма к Аттику, II, 2, 2 (28); 12, 4 (37); 16, 3 (43); VI, 2, 3 (257); VII, 3, 1 (293); XIII, 32, 2 (614).

[588] …Причины этой гибели, как наводнения, моровые болезни, скитания в пустынных местностях… — Например, гибель солдат Александра Македонского в Гедросии, солдат Камбиза в пустынях Африки. См. Цицерон, речь о консульских провинциях, 5.

[589] Ср. Аристотель, «Никомахова этика», II, 5, 2; Цицерон, «Тускуланские беседы», III, 7; IV, 10 сл.

[590] …недавно подверглись три войска… — Имеются в виду поражения, нанесенные Цезарем Помпею и помпеянцам: под Фарсалом (48 г.), под Тапсом (46 г.), под Мундой (45 г.). См. Светоний, «Божественный Юлий», 35 сл.

[591] О термине «император» см. «О старости», прим. 156.

[592] …поражение, какое потерпел… замечательный муж… — т. е. Помпей под Фарсалом. См. прим. 110 к кн. I.

[593] …цари или вожаки народа сулят какие-то раздачи… — Возможно, намек на закон Клодия о выдаче зерна народу (58 г.) или на земельные законы Публия Сервилия Рулла (63 г.) или Цезаря (59 г.), на отмену долгов, бои гладиаторов. См. Цицерон, речи о земельном законе; письма к Аттику, II, 5, 2 (42); 16, 2 (43); 17, 1, (44); 18, 2 (45); 19, 2 (46); VII, 7, 6 (297).

[594] …нанятые за плату. — Имеются в виду отряды гладиаторов, составленные Публием Клодием и, для борьбы с ними, — Титом Аннием Милоном (57—52 гг.) или на старания Марка Антония привлечь на свою сторону ветеранов Цезаря (44 г.).

[595] Энний, «Фиест» (?), фр. 402 Фален2. Ср. I, 97; Сенека, «О гневе», II, 11, 3.

[596] Ведь против ненависти многих людей не устоять ничьему могуществу… — Намек на убийство Цезаря. Тиранн — Цезарь. См. ниже, 26. Ср. «О дружбе», прим. 90.

[597] … в связи с безмолвными суждениями… — Это происходило в суде или в театре при появлении лица, неугодного народу. Ср. Цицерон, речь в защиту Сестия, 117 сл.; письмо к Аттику, II, 19, 3 (46); Светоний, «Божественный Юлий», 80.

[598] О законах о тайном голосовании (leges tabellariae) см. «О дружбе», прим. 78.

[599] Ср. Цицерон, филиппики: I, 29; 33; 35; II, 64; 112; 114 сл.; V, 49 сл.

[600] Дионисий Старший — сиракузский тиранн (405—367). Ср. Цицерон, «Тускуланские беседы», V, 58; Валерий Максим, IX, 13, 4.

[601] Александр — тиранн в Ферах (Фессалия), преемник тиранна Ясона. См. выше, I, 108; Плутарх, «Пелопид», XXIX.

[602] Фаларид — тиранн Агригента (570—554), велел изваять полого медного быка, в котором заживо сжигали людей, разводя под ним костер. См. ниже, III, 29; «О государстве», I, 44; «Тускуланские беседы», II, 17; V, 75. Речь против Верреса, (II) IV, 73; письмо к Аттику, VII, 20, 2 (317); Овидий, «Тристии», III, 11, 39; Валерий Максим, III, 3, 2.

[603] Имеется в виду Деметрий Полиоркет, царь Македонии с 294 г.; в 305 г. при осаде Родоса он применил осадные машины; отсюда его прозвание «Полиоркет», осаждающий города; когда он в 287 г. отправился в Азию в поход против Лисимаха, в Македонию вторгся царь Пирр.

[604] См. выше I, 6 и прим. 84. Ср. Исократ, речь о мире, 100.

[605] См. выше, I, 35.

[606] Ср. выше, I, 43; речь в защиту Секста Росция, 16; 136; VIII филиппика, 7; Саллюстий, «Катилина», IX.

[607] …что он продает свою военную добычу. — После своей победы в гражданской войне Сулла в 82 г. подверг проскрипции около 40 сенаторов и 1600 римских всадников и разместил около 120000 своих солдат на землях своих бывших противников. См. ниже, 83, речь против Верреса, (II) III, 81; I речь о земельном законе, 6; II речь о земельном законе, 56; II филиппика, 64; 103; IV фил., 2; VIII фил., 9. Аппиан, «Гражданские войны», I, 95; 100; 104. Водружение копья — символ продажи военной добычи.

[608] …захватывал целые провинции… — Имеется в виду Цезарь, во время своей диктатуры раздававший земли в Кампании своим ветеранам и назначавший наместников в провинции; последнее было нарушением прав сената.

[609] Массилия (н. Марсель) — была союзным городом и оставалась верна Риму во время пунических и галльских войн. Во время гражданской войны Массилия встала на сторону Помпея и была взята Цезарем после осады. Он лишил ее территории и справил триумф, во время которого несли ее изображение. Триумф после победы над союзным городом не допускался; поэтому Цицерон и говорит, что римский народ утратил свое владычество. Ср. Цицерон, VIII филиппика, 18; Цезарь, «Гражданская война», II, 1 сл. О триумфе см. «О старости», прим. 29.

[610] Ср. Цицерон, XIV филиппика, 27, конец.

[611] …от которого имущество унаследовали немногие люди… — Наследниками Цезаря были Гай Октавий (три четверти имущества), Луций Пинарий и Квинт Педий (по одной восьмой). См. Светоний, «Божественный Юлий», 83.

[612] Публий Корнелий Сулла — родственник Луция Суллы, в 82 г. участвовал в продаже имущества проскриптов. Он был избран в консулы на 65 г., но избрание было кассировано, и он был привлечен к суду за подкуп избирателей. В 46 г., после победы Цезаря в гражданской войне, Сулла снова скупал имущество проскриптов. См. Цицерон, речь в защиту П. Суллы; письма: К Аттику, IV, 3, 3 (92); 18, 3 (152); XI, 21, 2 (444); 22, 2 (445); К брату Квинту, III, 3, 2 (149); К близким, IX, 10, 3 (535); 15, 5 (494); XV, 17, 2 (541); 19, 3 (545); Цезарь, «Гражданская война», III, 51.

[613] …был городским квестором. — Очевидно, вольноотпущенник Луция Суллы. Цезарь («вторая диктатура») довел число квесторов до 40. Ср. Цицерон, VIII филиппика, 9.

[614] …государство мы утратили полностью. — См. стр. 182, прим. 4.

[615] …идет речь в двух моих книгах… — Этот труд Цицерона, написанный, по-видимому, в июле 44 г., утрачен. Он был известен Петрарке (1304—1374). См. Цицерон, письмо к Аттику, XI, 27, 2 (765).

[616] Ср. Цицерон, речь по поводу возвращения Марцелла, 25 сл.; «Тускуланские беседы», III, 3.