«Римская история» Веллея Патеркула: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

XCIII. Почти за три года до раскрытия преступления Эгнация, во время заговора Мурены и Цепиона, пятьдесят лет назад, совсем молодым скончался М. Марцелл[384], сын сестры Августа, после того как он отметил свой эдилитет роскошными играми. Люди думали так: случись что с Цезарем, он стал бы преемником его власти, но сомневались в том, что к этому может спокойно отнестись Агриппа. В самом деле, как говорят, он был юношей с врожденными добродетелями, с радостным настроением духа, с талантом, достойным участи, которая ему предназначалась. (2) После его кончины возвратился Агриппа (он отправился в Азию под предлогом государственных дел, но, как гласит молва, на время скрылся из-за тайной вражды с Марцеллом) и взял в жены дочь Цезаря Юлию — она была до того замужем за Марцеллом, — женщину, не принесшую счастья ни ему, ни государству.

XCIV. В то же время, когда Тиб. Клавдию было три года, его мать, как мы сказали выше, развелась с Тиб. Нероном, в браке с которым она раньше была, и вышла замуж за Цезаря. Юноша, воспитанный и обученный божественными наставлениями, (2) наделенный знатным происхождением, красотой, осанкой, наилучшим образованием и высокой одаренностью, позволял надеяться, что будет таким и впредь, и имел облик принцепса. (3) На девятнадцатом году жизни он исполнял должность квестора[385] и взялся за государственные дела: по поручению отчима он урегулировал страшную дороговизну хлеба и недостаток продовольствия в Остии и в Риме, и тем, как он действовал, обнаружил, каким будет. (4) Некоторое время спустя отправленный отчимом вместе с войском для проверки и устройства провинций на Востоке, он своими действиями явил образец исключительной доблести. Вступив с легионами в Армению, он подчинил ее власти римского народа, поручил Артавазду[386] его царство… и даже парфянский царь, напуганный славой столь великого имени, отдал своих детей заложниками Цезарю.

XCV. Затем Нерон возвратился, и Цезарь решил испытать его бременем отнюдь не легкой войны[387] и назначил ему помощником[388] в этом деле его собственного брата Друза Клавдия, которого Ливия родила уже среди пенатов Цезаря. (2) И вот они, разделив ответственность за операции[389], напали на ретов и винделиков. Проведя осаду многочисленных городов и крепостей, упорно сражаясь в открытом бою, скорее с опасностями, чем с потерями для римского войска, они укротили, пролив потоки крови, многочисленные народы, защищенные непроходимой местностью и жестокие до свирепости. (3) Перед тем в раздорах прошло цензорство Павла и Планка[390], не принесшее ни почета им самим, ни пользы государству, ибо у первого не было цензорской энергии, а у второго — жизни, достойной цензора. Павел с трудом мог выполнять обязанности цензора, а Планк должен был бояться цензуры: ведь среди обвинений, выдвигаемых им против молодых людей (или выслушиваемых от обвинителей) не было такого, которое не имело бы отношения к нему, старцу.

XCVI. Смерть Агриппы[391] (он многочисленными подвигами облагородил незнатность своего происхождения и добился того, что стал тестем Нерона[392]; детей Агриппы, своих внуков, божественный Август усыновил под именами Гая и Луция) приблизила к Цезарю Нерона: ведь дочь Цезаря Юлия, бывшая прежде женой Агриппы, вышла замуж за Нерона. (2) Вслед за тем Нерон провел Паннонскую войну[393], не завершенную Агриппой и, о консул[394], твоим дедом М. Виницием, — великую, жестокую, опасную, из-за соседства угрожавшую Италии. Мы опишем в другом месте[395] паннонское население и племена далматов, расположение областей и рек, количество и диспозицию сил, а также множество побед, одержанных в этой войне великим военачальником. Этот труд сохранит свою форму. Нерон, причастный к этой победе[396], отметил ее овацией.

XCVII. Но в то время как в этой части империи все операции увенчались успехом, в Германии потерпел поражение М. Лоллий[397]. Этот человек, ставивший наживу выше правильного ведения дел, был порочен во всем, но более всего — лицемерен. Итак, потеряв орла пятого легиона[398], он вызвал Цезаря из Рима в Галлию. (2) Затем забота о Германской войне, а также ее бремя были переданы брату Нерона Друзу Клавдию, юноше столь многочисленных, столь великих добродетелей, какие только можно получить от природы или достичь усердием. Трудно сказать, в чем больше он проявил свое дарование, в военном деле или в мирных занятиях, (3) но, бесспорно, очарование и прелесть его характера, а также его отношение к друзьям, которых он, как говорят, ценил наравне с собою, были неподражаемы. Красотою же он приближался к брату. И вот несправедливость судьбы похитила этого усмирителя большей части Германии, пролившего во многих местах много крови ее народов во время своего консульства, когда ему еще не было тридцати лет. (4) Тогда тяжесть этой войны была передана Нерону, и он распорядился ею в соответствии со своей доблестью и обычной удачей[399]. Проникнув с победой во все области Германии, без какой-либо убыли для порученного ему войска, — что всегда было главной его заботой, — он окончательно усмирил Германию, почти доведя ее до состояния провинции, обложенной податью. Тогда ему были дарованы второй триумф и второе консульство.

XCVIII. Пока описанные нами события происходили в Паннонии, грозная война разразилась во Фракии. Все ее взявшиеся за оружие племена и народы были укрощены доблестью Л. Пизона[400], и ныне мы имеем усерднейшего и в то же время наиболее уравновешенного стража безопасности Рима[401]. (2) Как легат Цезаря он воевал три года с этими в высшей степени свирепыми племенами, нанеся им множество поражений то в регулярном бою, то во время приступа, и, возвратив их к прежнему мирному состоянию, вернул Азии безопасность, Македонии — мир[402]. (3) Об этом человеке мы должны узнать и понять следующее: в его характере были смешаны энергия и изнеженность, и едва ли можно найти другого, кто бы больше любил праздность и столь же легко переходил к деятельности, кто бы больше, чем он, заботился о делах, не делая при этом ничего напоказ.

XCIX. В скором времени Тиберий Нерон благодаря двум консулатам, стольким же проведенным триумфам и совместной трибунской власти сравнялся с Августом, стал самым выдающимся из граждан, кроме одного (и то потому, что так хотел), величайшим военачальником, знаменитейшим в славе и удаче[403], воистину вторым светочем и главою государства. (2) Когда Гай Цезарь надел мужскую тогу, а Луций уже созрел для нее[404], он в силу некоей удивительной, невероятной, непередаваемой почтительности, причины которой едва ли были поняты, попросил у тестя и отчима отдыха от непрерывных трудов, — на самом деле он скрыл причину своего намерения — собственным блистательным положением не препятствовать возвышению юношей в самом начале их пути. (3) Каково в это время было состояние государства, каковы слезы лишившихся такого человека, как отечество старалось его удержать, мы проследим в надлежащем труде. (4) В этом же, беглом, должно быть сказано следующее: семь лет он провел на Родосе так, что все, кого посылали проконсулами в заморские провинции, [заезжали на Родос], чтобы узреть его благосклонность и съезжались[405] к нему как к частному лицу (если только его величие позволяло ему быть частным лицом), склоняли перед ним свои фасцы и утверждали, что его непричастность к делам почетнее их командования.

C. Весь мир ощутил устранение Нерона от охраны Рима. Ведь и парфянин, отложившийся от союза с Римом, протянул руку Армении, и Германия, скрывшись от глаз своего усмирителя, опять восстала. (2) В Риме в тот самый год, когда божественный Август при посвящении храма Марсу[406] ослепил воображение и зрение римского народа великолепными гладиаторскими играми и навмахиями (тридцать лет назад[407] в консульство Цезаря и Каниния Галла), в его собственном доме разразилось бедствие, о котором стыдно рассказывать и ужасно вспоминать. (3) Ведь его дочь Юлия, полностью[408] пренебрегшая таким отцом и мужем, не упустила ничего из того, что может совершить или с позором претерпеть женщина, и из-за разнузданности и распутства стала измерять величие своего положения возможностью совершать проступки, считая разрешенным все что угодно. (4) Тогда Антоний Юл, — исключительный пример великодушия Цезаря и осквернитель его дома (ведь когда отец Юла потерпел поражение, Цезарь не только даровал Юлу неприкосновенность, но и почтил жреческой должностью, претурой, консулатом, провинциями, а вследствие женитьбы на дочери своей сестры принял в число близких родственников), сам выступил отмстителем за собственное преступление[409]. Квинций Криспин, пытавшийся скрыть свою испорченность под личиной суровой надменности, Аппий Клавдий, Семпроний Гракх, Сципион и другие лица из обоих сословий с менее известными именами понесли наказание как бы за осквернение чьей-либо супруги, хотя они осквернили дочь Цезаря и супругу Нерона. Юлия была сослана на остров, удалена от глаз отечества и родителей, однако ее сопровождала мать Скрибония, оставаясь ее добровольной спутницей в изгнании.

CI. По прошествии незначительного промежутка времени Г. Цезарь, посетивший[410] сначала другие провинции, а затем посланный в Сирию (сперва он встретился с Нероном, которому оказал наивысшее почтение как старшему), вел себя там по-разному, так что не было недостатка в поводах как для великого восхваления, так и для некоторого порицания. На острове, расположенном посредине реки Евфрат, он встретился с царем парфян, юношей выдающегося положения, в сопровождении равной по числу свиты. (2) Это во всех отношениях удивительное и достопамятное зрелище встречи двух выдающихся лиц и глав империй в присутствии римского войска на одном берегу и парфянского на другом мне пришлось наблюдать в начале военной службы, когда я был военным трибуном. (3) Эту воинскую должность, М. Виниций, я получил еще раньше, при твоем отце и П. Силии, во Фракии и Македонии; затем я видел Ахайю, Азию и все восточные провинции, а также вход в Понт и оба его берега. Как приятно насладиться воспоминанием о стольких событиях, местах, народах и городах! Парфянин первым пировал на нашем берегу у Гая, а потом, в свою очередь, Гай пировал у царя на вражеском берегу.

CII. В это время распространился слух, будто парфянин донес Г. Цезарю о вероломных, полных хитрости и коварства планах М. Лоллия[411] (Августу было угодно сделать его наставником своего юного сына). Я не знаю, случайной или добровольной была его смерть, последовавшая несколькими днями спустя. Но насколько радовались люди его исчезновению, настолько тяжело перенесли граждане происшедшую чуть позже и в тех же провинциях кончину Цензорина[412], человека, рожденного на благо людей.

(2) [Гай] проник затем в Армению, и первая часть [его кампании] была отмечена успехом. Но вскоре близ Артагеры во время встречи, на которую он опрометчиво согласился, он был тяжело ранен неким Аддуем, после чего он ослаб телом и духом и сделался непригоден для служения государству. (3) Среди его окружения не было недостатка в тех, кто угодливостью питал его пороки (ведь лесть — непременная спутница выдающейся судьбы). В результате он был доведен до того, что предпочел состариться в отдаленнейшей из провинций, чем вернуться в Рим. После долгих колебаний и вопреки собственному желанию возвращаясь в Италию, он умер от болезни в одном из городов Ликии (его называют Лимирой)[413], почти год спустя после того, как брат его Луций Цезарь скончался в Массилии по пути в Испанию.

CIII. Похитив надежду на великое имя, фортуна в тот же момент возвратила государству свою поддержку, поскольку еще до смерти этих двух молодых людей, в консульство твоего отца, П. Виниция[414], с Родоса вернулся Тиберий Нерон, доставив своему отечеству неимоверную радость. (2) Недолго колебался Цезарь Август: ведь ему не пришлось искать того, кого следует выбрать, а выбрать следовало того, кто выделялся. (3) Итак, на том, что он хотел сделать после смерти Луция и еще при жизни Гая, но натолкнулся на решительное сопротивление Нерона, он настоял после смерти юношей: сделал Нерона участником своей власти народного трибуна, хотя тот много раз отказывался от этого как частным образом, так и в сенате, а в консульство Элия Ката и [Г.] Сентия, за шесть дней до июльских календ 754 г. от основания Рима, двадцать семь лет назад, его усыновил. (4) Едва ли даже в надлежащем сочинении мы сможем показать радость того дня, стечение граждан, молитвы тех, кто простирал руки почти до неба, их обретенные надежды на постоянную безопасность и вечность Римской империи! Не пытаясь сделать это здесь, мы [довольны] уже тем, что сказали лишь одно — каким [желанным] был для всех этот день. (5) Тогда у родителей заблистала надежда на детей, у мужчин — на брак, у собственников — на имущество, у всех людей на благоденствие, спокойствие, мир, безмятежность; так что даже невозможно было ни надеяться на большее, ни надеждам проявиться счастливее.

CIV. В тот же день был усыновлен также и М. Агриппа, которого Юлия родила после смерти Агриппы, но при усыновлении Нерона вот что было добавлено самим Цезарем: «Я, — сказал он, — делаю это для блага государства»[415]. (2) Отечество не задержало надолго в Риме защитника и стража своей империи, но немедленно направило его в Германию, где за три года до того вспыхнула грандиозная война при участии замечательного человека, М. Виниция, твоего деда. За то, что в одних местах она им велась, а в других успешно поддерживалась, ему были присуждены триумфаторские знаки отличия с блистательным описанием его деяний. (3) В это время я служил в армии Тиберия Нерона, начав с обязанностей трибуна. Сразу же после усыновления последнего я был послан вместе с ним в Германию в качестве префекта конницы, унаследовав должность своего отца. На протяжении девяти лет как префект или легат я был очевидцем божественных дел Тиберия и — в меру своих посредственных способностей — принимал в них участие. Мне кажется, что на долю смертного никогда не выпадало зрелища, каким я наслаждался, когда все, видя своего прежнего военачальника, следовавшего через многолюднейшие части Италии и на всем протяжении провинций Галлий, поздравляли его, ставшего Цезарем благодаря своим заслугам и способностям еще до того, как он получил это имя, и еще больше, чем его, каждый поздравлял сам себя. (4) Право, нельзя выразить словами и едва ли можно поверить, что при виде его у воинов текли слезы радости; а какими были ликование первого приветствия и радость, с которой они стремились прикоснуться к его руке, восклицая: «Тебя ли мы видим, император!», «Тебя ли встретили невредимого?», затем: «Я был с тобою, император, в Армении!», «Ты наградил меня в Реции!», «Меня в Винделиции!», «Меня в Паннонии!», «Меня в Германии!».

CV. Он тотчас вступил в Германию, покорил каннинефатов, аттуаров, бруктеров, принял под свою власть херусков — племя, наиболее прославившееся нашим поражением, — перешел Визургий, проникнув в более отдаленные места. Взяв на себя все наиболее трудные и опасные операции, Цезарь во главе того, что было менее важным, поставил Сентия Сатурнина, который еще раньше был легатом его отца в Германии. (2) Это был человек разнообразных достоинств, ревностный, деятельный, осмотрительный и в то же время стойкий и опытный в военных обязанностях. Но если у него обязанности оставляли место досугу, он использовал его с чрезмерным обилием и великолепием, но так, что его можно было назвать скорее блистательным и бесшабашным, чем расточительным и праздным. Выше мы уже сказали о замечательном даровании и знаменитом консульстве этого человека. (3) Летняя кампания этого года, продлившаяся до декабря, завершилась великим благом победы. Несмотря на то, что зимние Альпы едва проходимы, сыновнее благочестие привело Цезаря в Рим, но [забота] о защите империи в начале весны вновь вернула его в Германию; в центре ее, у истоков реки Лупии, отъезжая, принцепс разместил зимние лагеря.

CVI. Ради благих богов! Достойными какого труда оказались операции, какие мы осуществили за лето под командованием Тиберия Цезаря! Нашими войсками пересечена вся Германия, побеждены народы, неизвестные даже по именам, присоединены племена хавков: все их многочисленное войско, несмотря на молодость и могучее телосложение воинов, а также на местность, удобную для обороны, сдав оружие, во главе со своими вождями склонилось перед трибуналом императора. (2) Разбиты лангобарды, народ даже более дикий, чем сама германская дикость. И, наконец, на что прежде мы не могли и надеяться, тем более пытаться осуществить: римское войско проведено со знаменами на расстояние в четыреста миль от Рена до реки Альбис, которая разделяет земли семнонов и гермундуров. (3) И в этом же месте благодаря удивительному счастью и заботе нашего военачальника, благодаря удачному выбору времени, с Цезарем и его армией соединился флот, который, обогнув залив Океана со стороны неведомого и ранее неизвестного моря[416] и победив многочисленные народы, с огромной добычей вошел в ту же самую реку Альбис.

CVII. Не могу удержаться, чтобы к рассказу о великих деяниях не добавить один эпизод, каким бы малозначительным он ни был. Когда мы поставили лагерь по одну сторону реки, о которой я упомянул, а противоположная сверкала оружием вражеских воинов, обратившихся в бегство при одном движении наших кораблей и от страха, который они вызывали, один из варваров, человек преклонного возраста, рослый и, как показывало его одеяние, занимающий высокое положение, сел в челн из полого дерева, что было обычным средством для плавания у этих людей; в одиночку правя этой лодочкой, он достиг середины реки и попросил разрешения выйти на занятый нами берег, чтобы увидеть Цезаря. Ему была дана такая возможность. (2) Тогда, пригнав лодку и в долгом молчании созерцая Цезаря, он сказал: «Наша молодежь безумна, если она чтит вас как божество в ваше отсутствие[417], а теперь, когда вы здесь, страшится вашего оружия вместо того, чтобы отдаться под вашу власть. Я же по твоему милостивому позволению, о Цезарь, сейчас вижу богов, о которых ранее слышал, и за всю свою жизнь не желал и не имел более счастливого дня». Добившись разрешения прикоснуться к руке, он, постоянно оглядываясь на Цезаря, добрался до своего берега. (3) Победитель всех народов и стран, в какие бы он ни приходил, с войском, не понесшим потерь (только один раз враги коварно атаковали его и понесли тяжкое поражение), Цезарь отвел легионы в зимние лагеря и устремился в Рим так же быстро, как и в прошлом году.

CVIII. В Германии не осталось кого и побеждать, кроме народа маркоманнов. Изгнанные из своих мест, они под предводительством Маробода устремились во внутренние земли, поселившись на равнине, окруженной Герцинским лесом. (2) Даже при крайней поспешности нельзя обойтись без упоминания об этом человеке. Маробод — муж знатного происхождения, могучего телосложения и отважного духа, варвар скорее по племени, чем по уму[418]. Заняв среди своих первое место (не случайное, зависящее от желания подданных и ненадежное, — он приобрел настоящую царскую власть и могущество), он решил увести свой народ подальше от римлян и разместить его там, где, укрывшись от более сильного оружия, смог бы сделать более могущественным свое собственное. Итак, захватив места, о которых речь была выше, он либо покорил сопредельные народы силой оружия, либо подчинил их договорами.

CIX. Постоянными учениями он поднял силы, охраняющие его державу, почти до уровня римского войска, и вскоре они достигли небывалого совершенства и превратились в угрозу для нашего государства. По отношению к римлянам он вел себя так: не вынуждал нас к войне, но показывал, что если его к ней принудят, то у него не будет недостатка ни в в силе, ни в воле к сопротивлению. (2) Послы, которых он посылал к цезарям, порой выставляли его просителем, порой вели переговоры как равные. Племенам и отдельным людям, от нас отделившимся, он предоставлял убежище; вообще он действовал, как соперник, плохо это скрывая; и войско, которое он довел до семидесяти тысяч пехотинцев и четырех тысяч всадников, он подготовил в непрерывных войнах с соседними народами к более значительной деятельности, чем та, которую он осуществлял: (3) ведь опасным его делало то, что, имея слева и спереди Германию, справа Паннонию и Норик позади своих владений, он постоянно угрожал им своими нападениями. (4) Италия так же не могла себя чувствовать в безопасности из-за увеличения его сил, поскольку от высочайших горных цепей Альп, обозначающих границу Италии, до начала его пределов не более двухсот миль. (5) На этого человека и на это царство Тиб. Цезарь решил в ближайшем году повести наступление. Поручив Сентию Сатурнину, чтобы тот повел легионы[419] через каттов, вырубая расположенные там Герцинские леса, в Бойегемум (таково название области, в которой обитал Маробод), он сам повел войско, находившееся на службе в Иллирике, от Карнунта, ближайшего пункта в царстве нориков с этой стороны, на маркоманнов.

CX. Судьба ломает планы людей, а иногда замедляет их исполнение. Цезарь уже подготовил зимние лагеря у Данубия, подвел войска и находился не более чем в пятидневном переходе от вражеских постов; (2) легионы, которые предстояло повести Сатурнину[420], были удалены от врага почти на равное расстояние и через несколько дней должны были соединиться с Цезарем в указанном месте, как вдруг взялась за оружие вся непривычная к благам мира, окрепшая Паннония, а также Далматия, по всей территории которой племена были втянуты в заговор[421]. (3) Тогда пришлось предпочесть славе необходимость: казалось небезопасным направиться с войском внутрь страны и оставить Италию беззащитной перед лицом столь близкого врага. Общая численность племен и народов, которые восстали, превышала восемьсот тысяч. Они выставили почти двести тысяч пехотинцев, годных к несению оружия, и девять тысяч всадников — (4) огромную массу, покорную свирепейшим и опытнейшим вождям. Часть их решила напасть на Италию, с которой они граничили у Наупорта и Тергесте; часть хлынула в Македонию, часть должна была защищать свои земли. Верховное командование было в руках двух Батонов[422] и Пиннета. (5) Все паннонцы знали не только дисциплину, но и язык римлян; многие были даже грамотны и знакомы с литературой. Итак, клянусь Геркулесом, никогда ни один народ не переходил так быстро от подготовки войны к самой войне, осуществляя задуманное. (6) Римские граждане были уничтожены, торговцы перебиты; в области, наиболее отдаленной от полководца, было истреблено большое количество вексилляриев, военными силами занята Македония; все и повсюду было опустошено огнем и мечом. Мало того, вызванный этой войной страх был настолько велик, что поколебался и ужаснулся даже стойкий, укрепленный опытом стольких войн дух Цезаря Августа.

CXI. Ввиду этого был произведен набор войска, а также повсюду и полностью призваны все ветераны. Мужчины и женщины в соответствии с имущественным цензом должны были выставить в качестве воинов вольноотпущенников[423]. В сенате прозвучал голос принцепса: «Через десять дней, если не быть настороже, враг может оказаться в поле зрения города». Для войны потребовались услуги сенаторов и римских всадников — они обещали без колебания[424]. (2) Все это готовилось бы напрасно, если бы не было того, кто бы это направлял. Поэтому государство потребовало от Августа послать под защитой воинов[425] Тиберия. (3) Во время этой войны моя скромная персона получила блестящую должность. По окончании службы в коннице я стал квестором-десигнатом и, еще не будучи сенатором, поставлен наравне с сенаторами и даже с народными трибунами-десигнатами. Я повел часть войска, доверенного мне Августом, из Рима к его сыну. (4) Далее во время квестуры я отказался от провинции и был направлен легатом Августа к самому Тиберию. Какие вражеские войска мы увидели в первый год! Как целесообразно благодаря предвидению военачальника мы избегали крупных соединений вражеских сил и одолевали[426] их по частям! Мы видели, как соразмерно и в то же время с высшей пользой для авторитета полководца ведутся операции, с каким благоразумием расположены зимние лагеря, как надежно заперто караулами войско нашего врага! Они нигде не давали ему прорваться, и он, лишенный подкрепления[427], терял силы, исходя яростью против самого себя.

CXII. Достойна упоминания счастливая своим исходом, смелая по замыслу первая летняя кампания Мессалина[428]. (2) Этот человек, более славный и достойный умом, чем происхождением (ибо отцом его был Корвин, а свой когномен он оставил брату Котте), был поставлен над Иллириком, когда внезапно разразился мятеж. Он с двенадцатым легионом половинного состава, будучи окружен неприятельским войском, рассеял и обратил в бегство более двадцати тысяч врагов, за что был почтен знаками отличия триумфатора. (3) Варвары, как бы ни радовались они своему численному превосходству, как бы ни была велика их уверенность в своих силах, не могли положиться на себя там, где находился Цезарь. Часть их войска, непосредственно противостоявшая нашему военачальнику, в соответствии с нашими планами и к нашей выгоде ослабленная и доведенная до гибельного голода, не осмелилась ответить на наш приступ, отказалась принять битву, которую ей предложили наши воины, ставшие в строй, а захватила Аппиеву гору[429] и укрепилась на ней. (4) Что касается той части, которая двинулась навстречу войску, приведенному консулярами А. Цециной и Сильваном Плавцием из заморских провинций, то она окружила пять наших легионов вместе со вспомогательными отрядами и царской конницей (ведь царь Фракии Реметалк, соединившись с вышеназванными военачальниками, привел для подкрепления большой отряд фракийцев) и нанесла всем едва ли не полное поражение. (5) Рассеян строй царских всадников, обращены в бегство конные подразделения, вспять обратились когорты, охвачены трепетом находившиеся у знамен легионов. Но в это время доблесть римского воина завоевала себе больше славы, чем оставила на долю военачальников: разительно отличаясь своими обычаями от главнокомандующего, они Ринулись на врага прежде, чем узнали от разведчиков, где он. (6) Итак, хотя легионы находились в трудных обстоятельствах, — сражены врагом некоторые военные трибуны, погибли префекты лагерей и предводители когорт, залиты кровью центурионы и даже погибли люди высокого положения[430], — они, не довольствуясь тем, что задержали врагов, обратились на них, сломали их строй и добыли в бою победу, в которой уже отчаялись. (7) Почти одновременно Агриппа, усыновленный родным дедом в один день с Тиберием, начал показывать (так же, как и два года назад[431]), каков он есть: из-за редкой порочности ума и духа он своими действиями против приемного отца, то есть деда, отвратил его от себя, и вскоре пороки, растущие день ото дня, привели его к концу, достойному его безумия.

CXIII. Узнай теперь, М. Виниций, что Тиберий был столь же великим вождем на войне, каким принцепсом ты видишь его в мирное время. Соединились войска — и те, которые были при Цезаре, и те, которые пришли к нему, — в один лагерь было стянуто десять легионов, более семидесяти когорт, четырнадцать… и более десяти тысяч ветеранов, к тому же большое число добровольцев, множество царских всадников, так что все войско приняло такие размеры, каких оно не имело нигде и никогда после гражданских войн. Все испытывали радость, связывая с численностью надежду на победу. (2) Но император, будучи верен поведению, которому, как я видел, он следовал во время любой войны, лучший судья своих дел, предпочел полезное внушительному, сделав то, что достойно одобрения, а не то, что в любых обстоятельствах одобряется. Он подождал несколько дней, чтобы прибывшее войско восстановило силы, ослабленные дорогой, и решил его распустить, поняв, что им невозможно командовать из-за его величины. (3) Он сам сопровождал его во время очень трудного и утомительного перехода, о тяготах которого едва ли можно рассказать, чтобы кто-либо не посмел напасть на наше войско и чтобы враги, опасаясь за свои владения, не могли бы напасть на отдельные части отходящих. Он отпустил их туда, откуда они пришли, а сам в начале очень трудной зимы вернулся в Сисцию и разместил свои войска в разных зимних лагерях, поручив их легатам, среди которых были и мы.

CXIV. О дела, о которых не стоило бы распространяться, не окажись они великими, полезными, приятными и человечными благодаря подлинной, истинной добродетели! За всю Германскую и Паннонскую войну никто из нас, будь он выше или ниже по положению, в случае болезни не оказывало без заботы Цезаря об излечении и поправке здоровья, словно все его помыслы были совершенно свободны от бремени великих дел и нацелены на одно это. (2) Была наготове запряженная повозка; находилась в общем пользовании его лектика — [применение] ее довелось испытать подобно другим и мне. Не было никого, кому не сослужили бы службу для поправки здоровья и лекари, и кухонные принадлежности и переносная баня, предназначенная лишь для него [одного]. Не хватало только дома и домашних, но не ощущался недостаток ни в чем из того, что они могли бы предоставить или чего у них можно было бы попросить. (3) Добавлю и то, с чем каждый из очевидцев тотчас согласится, как и с прочим, о чем я рассказал: на коне он ездил всегда один, во время большей части летних экспедиций обедал сидя и только вместе с теми, кого приглашал. Тех, кто нарушал дисциплину, он прощал, лишь бы это не становилось вредным примером; его предупреждения были частыми, он делал и выговоры, карал очень редко, и придерживался среднего, многого не замечая, кое-чему препятствуя.

(4) Успехом зимней кампании было завершение войны, и с наступлением лета вся Паннония запросила мира, тогда как в Далмации сохранялись очаги войны. О том, как эта столь многочисленная необузданная молодежь, незадолго до того угрожавшая Италии рабством, снесла оружие, которым сражалась, к реке под названием Батин[432] и вся простерлась у ног императора, и как один из ее выдающихся вождей — Батон — был взят в плен, а другой, Пиннет, сдался сам, я, надеюсь, расскажу в главном своем труде по порядку.

(5) Осенью армия с победой возвратилась в зимние лагеря, и Цезарь поставил во главе всех войск М. Лепида[433], человека очень близкого к Цезарям и по имени и по судьбе, вызывавшего уважение и восхищение в той мере, в какой каждый мог его знать или понимать, и, как считалось, добавившего новый блеск к великому имени, от которого происходил.

CXV. Цезарь перенес свое внимание и оружие к другому бремени — к Далматской войне. Каким помощником и легатом оказался для него в этой области мой брат Магий Целер Веллеян, свидетельствуют высказывания самого Цезаря и его отца и те многочисленные почести, которыми он его удостоил, увековечивая, во время своего триумфа. (2) В начале лета Лепид вывел войска со своих зимних квартир, направляясь к императору Тиберию через территорию племен, ранее не затронутых бедствиями войны и поэтому неукротимых и неистовых, и, преодолев препятствия местности и вражеские силы с большими потерями для тех, кто ему сопротивлялся, разорив поля, предав огню постройки, вырезав население, прибыл к Цезарю, счастливый победой, отягощенный добычей. (3) Будь это осуществлено под его собственными ауспициями ему полагался бы триумф; в согласии с мнением выдающихся граждан и по воле сената он был награжден триумфаторским облачением. (4) Эта летняя кампания положила конец великой войне: ведь далматские племена — перусты и десидиаты, почти неодолимые благодаря обитанию в горах, неукротимости нрава, а также исключительным навыкам боя и главным образом узости лесистых ущелий, были усмирены лишь тогда, когда их почти полностью перебили не только под предводительством Цезаря, но его собственной силой и оружием. (5) Ни во время этой великой войны, ни во время Германской никогда ничто не вызывало у меня большего восхищения, чем то, что император не считал возможность победы настолько благоприятной, чтобы не принимать во внимание потери воинов, и всегда наиболее славной считал самую безопасную: он сообразовывался скорее со своими убеждениями, чем с молвой, и никогда решения вождя не направлялись суждением войска, но войско направлялось предусмотрительностью вождя.

CXVI. В ходе этой войны в Далмации проявил великую доблесть Германик, посланный во многие труднодоступные районы. (2) Также консуляр Вибий Постум[434], получивший назначение в Далмацию, заслужил усердием и славными подвигами триумфаторские отличия. Подобной чести за несколько лет до этого добились в Африке Пассиен[435] и Косс[436], люди, знаменитые доблестями, хотя не одинаковыми. Но Косс закрепил память о победе даже в когномене сына, юноши, рожденного стать образцом всех доблестей. (3) Что касается сотоварища подвигов Постума, Л. Апрония[437], в этой же войне, то он исключительной доблестью заслужил те почести, которые впоследствии получил. О, если бы даже не было засвидетельствовано более значительным опытом всемогущество фортуны! Но и в обстоятельствах такого рода ее сила могла бы быть познана в полной мере. Ведь и Элий Ламия[438], человек старинных правил, но умеряющий древнюю суровость исключительным дружелюбием, самым блестящим образом исполнявший свои обязанности в Германии и в Иллирике, а вскоре затем в Африке, не получил триумфаторских почестей потому, что не доставало повода, а не заслуг. (4) И А. Лициния Нерву Силиана, сына П. Силия, которым недостаточно восхищались даже те, кто его знал, хотя он и проявил себя так, что не было лучше гражданина и честнее полководца, чем он, преждевременная смерть лишила и блага почетной дружбы принцепса, и вознесения до высочайшего положения, достигнутого его отцом[439]. (5) Если кто скажет, что я искал повода для упоминания об этих людях, то я с ним соглашусь, но ведь честная, непредубежденная правдивость у порядочных людей — не преступление.

CXVII. Едва Цезарь положил конец Паннонской и Далматской войнам, как менее чем через пять дней после столь великих деяний из Германии пришло горестное известие о гибели Вара и уничтожении трех легионов и стольких же конных отрядов и шести когорт[440]. Но фортуна была исключительно милостива к нам хотя бы в том, что к этому был непричастен Тиберий…[441] Надлежит задержаться на причине поражения и личности Вара. (2) Квинтилий Вар, происходивший из семьи скорее известной, чем знатной, был от природы человеком мягким, спокойного нрава, неповоротливым и телом и духом, пригодным скорее к лагерному досугу, чем к военной деятельности. Что он не пренебрегал деньгами, доказала Сирия, во главе которой он стоял: бедным он вступил в богатую страну, а вернулся богатым из бедной. (3) Будучи поставлен во главе войска, которое было в Германии, он воображал, что этих людей, не имеющих ничего человеческого, кроме голоса и тела, которых не мог укротить меч, сможет умиротворить правосудие. (4) С этими намерениями он вошел в глубь Германии и протянул летнюю кампанию, словно бы находясь среди людей, радующихся сладости мира, и разбирая по порядку дела с судейского возвышения.

CXVIII. Что касается германцев (кто этого не испытал, едва поверит, — несмотря на чрезвычайную дикость, они необыкновенно хитры — от рождения народ лжецов), они придумывали один за другим ложные поводы для тяжбы: то втягивали друг друга в ссоры, то благодарили за то, что римское правосудие кладет им конец, за то, что их дикость смягчается новизной неведомого им порядка, и за то, что ссоры, обычно завершавшиеся войной, прекращаются законом. Всем этим они привели Квинтилия в состояние такой беззаботности, что ему казалось, будто он в должности городского претора творит суд на форуме, а не командует войском в центре германских земель.

(2) Тогда вялостью нашего полководца как поводом для преступления воспользовался Арминий, сын вождя этого племени, Сигимера, юноша знатный, в бою отважный, с живым умом, с неварварскими способностями, с лицом и глазами, отражающими отблеск его души; будучи усердным участником наших прежних походов, он по праву заслужил римское гражданство и был введен во всаднический ранг. Он весьма здраво рассудил, что никто не может быть застигнут врасплох быстрее, чем тот, кто ничего не опасается, и что беспечность — самая частая причина несчастья. (3) Итак, он сделал своими соучастниками сначала немногих, а вслед за тем большинство: он говорил, он убеждал, что римлян можно победить, и, связав планы с действиями, назначил время выступления. (4) Вару это становится известно благодаря Сегесту, верному и влиятельному человеку этого племени. Он также требовал…[442] рок над замыслами и притупил у Вара всю остроту ума. Ведь дело обстоит так: обычно, если божество задумает изменить чью-то судьбу, то сокрушает и его замыслы и (что печальнее всего) случившееся кажется заслуженным, и несчастье превращается в вину. Итак, Вар отказывается верить, выразив надежду, что расположение к нему германцев соответствует его благодеяниям. После первого предупреждения недолго оставалось ждать второго.

[384] М. Клавдий Марцелл, сын Г. Клавдия Марцелла, консула 50 г. до н. э. Эдилитет М. Марцелла в 23 г. до н. э. Скончавшийся в тот же год, он был похоронен в мавзолее Августа. В память о нем была создана библиотека Октавии и воздвигнут театр Марцелла. См. Suet. Aug., 29, 4; 43, 5; 63, 1; 66, 3; Tib., 6, 4; 10, 1.

[385] Тиберий был избран квестором в 27 г. до н. э. (Dio Cass., XLIII, 28). Неясно, был ли он консульским квестором (quaestor consulis) или выполнял специальные поручения по обеспечению Рима продовольствием в Остии, куда морем поступал хлеб из провинций (quaestor Ostiensis).

[386] Испорченное место. Вудмен полагает, что в словах regnum eius Artavasdi(s) dedit перед Artavasdi(s) должны быть слова Tigranis filio, поскольку в других источниках (RgDA, 27; Suet. Tib., 9, 1; Tac. Ann., II, 3, 2) речь идет о передаче Тиграну, сыну Артавазда, его Царства (Woodman A. Velleius Paterculus, p. 101).

[387] Война с ретами и винделиками 15 г. до н. э., завершившаяся покорением этих народов и созданием провинции Реции.

[388] Adiutor — официальная должность (см. Tac. Ann., III, 12).

[389] В текстах «A» и «P» — divisis patribus. И. Стангер (Stanger I. De Velleio fide, 1863) предложил читать diversis partibus. Но А. Вудмен (Velleius Paterculus, p. 102), опираясь на соответствующие места у Ливия (XXV, 30, 6; XXXVII, 21, 8), полагает, что divisis partibus — технический термин, означающий «разделить ответственность за операции».

[390] Цензорство Павла Эмилия Лепида и Л. Мунация Планка (22 г. до н. э.) знаменовало возвращение к республиканской практике цензорской деятельности.

[391] Марк Випсаний Агриппа умер в 12 г. до н. э. (Dio Cass., LIV, 28, 3).

[392] Он стал тестем Нерона, т. е. будущего императора Тиберия Нерона, поскольку последний первым браком женился на его дочери Випсании.

[393] Паннонская война 12—9 гг. до н. э., о которой Август писал в RgDA, подчеркивая заслуги Тиберия Нерона: «Племена паннонцев, к которым до моего принципата не доходило войско римского народа, побежденные Тиберием Нероном, моим пасынком и легатом, я подчинил власти римского народа и продвинул границы Иллирии вплоть до Дуная» (пер. Ю. К. Колосовской. — В кн.: Колосовская Ю. К. Паннония в I—III вв. н. э. М., 1973). Ср. Dio Cass., LIV, 31, 2, 3).

[394] В «A» — cos, в «P» — coss. Поскольку в это время М. Виниций не был консулом (его консульство в 19 г. до н. э.) и никогда не был консулом совместно с Тиберием или Агриппой, предлагалось читать consulari (Критц) или consule. Мы принимаем последнюю эмендацию.

[395] То есть в не дошедшем до нас произведении; ср. II, 48, 5; 89, 1; 99, 3; 103, 4; 114, 4; 119, 1.

[396] Словом compos «причастный, сопричастный» Веллей дает понять, что победа была предрешена предшественниками Тиберия и поэтому ему не был дан полный триумф.

[397] Подробнее о поражении М. Лоллия см. Tac., Ann., I, 10, 4; Suet., Aug., XXIII, 1; Dio Cass., LIV, 20, 4.

[398] Присутствие в Германии пятого легиона удостоверено надписью (Kaufmann F. Deutsche Altertumskunde. Mü nchen, 1913, S. 326).

[399] Sua et virtute et fortuna. Обычно virtus и fortuna противопоставляются друг другу как возможность человека сделать все в борьбе с обстоятельствами и независящее от него стечение обстоятельств. Веллей понимает virtus и fortuna без какого-либо их противопоставления применительно к главам государства — кроме этого места (II, 74, 4; 121, 1).

[400] Л. Кальпурний Пизон, консул 15 г. до н. э. О его войне с фракийцами см. также: Dio Cass., LIV, 34; Sen. Ep., 83, 14.

[401] Использованная Веллеем фразеология позволяет думать, что Л. Корнелий Пизон в 30 г. был префектом претория.

[402] Л. Кальпурний Пизон, наместник Памфилии, выступил против фракийцев, поскольку их восстание угрожало Азии.

[403] Противопоставление virtus и fortuna, на котором построены также характеристики Мецената (II, 88, 1) и Сентия Сатурнина (II, 105, 2).

[404] В «A» и «P» — Lucius item maturus esset viris. Эмендация Эллиса — viribus. Нами вслед за А. Вудменом (Velleius Paterculus, p. 118) принята эмендация Уитхофа — Lucius item maturus esset virilis.

[405] Сложное для понимания место — в «A», «P» — visendi eius gratia ad quern convenientes. Нами принята эмендация Халма: visendi eius gratia Rhodum deverterint atque eum convenientes.

[406] Ср. RgDA, 21, 1.

[407] На самом деле за 31 год до консульства М. Виниция.

[408] per omnia — любимое выражение Веллея.

[409] Второй сын М. Антония от Фульвии, претор 13 г. до н. э., консул 10 г. до н. э. С 21 г. до н. э. муж племянницы Августа Марцеллы. О жреческой должности Антония Юла другие авторы не знают. Карьера сына врага подается как пример «великодушия» Августа. Clementia — одна из четырех «доблестей» принцепса — RgDA, 34, 2.

[410] В «P» — adsedandum, «MA» — ad sidendum. Липсий предложил ad visendum, и эту поправку принял Штегман. Мы вслед за Вудменом читаем adsidendum, поскольку поездка Г. Цезаря носила инспекционный, характер.

[411] Марк Лоллий, консул 27 г. до н. э.; см. выше II, 97, 1. До 1 г. до н. э., согласно Тациту, был comes et rector Гая Цезаря (Tac. Ann., III, 48, 2). Негативная оценка также у Плиния Старшего (IX, 117).

[412] Г. Марций Цензорин, консул 8 г. до н. э., проконсул Азии 2—3 гг. н. э. Ср. Jos. Ant. Iud., XVI, 165; Inscriptiones Graecae ad res Romanas pertinentes, IX, 427; Supplementum Epigraphicum, II, 549.

[413] Смерть Г. Цезаря 21 февраля 4 г. н. э. (CIL, I2, p. 68), согласно Тациту, последовала в результате интриг Ливии (Ann., I, 3, 3).

[414] П. Виниций, претор с проконсульской властью 1 г. до н. э.; консул 2 г. н. э., проконсул Азии в 8—9 гг., считался блестящим оратором (Sen. Rh., Contr., VII, 5, 11; Sen. Ep., XL, 9).

[415] rei publicae causa; также Suet. Tib., 21, 5. Но Тацит истолковывает эти слова таким образом, что Август усыновил Тиберия не потому, что тот был ему дорог, а заботясь о государстве (Tac. Ann., I, 10, 7).

[416] Это место, близкое к RgDA, 26, 1, свидетельствует о знакомстве Веллея с этим памятником (см. Hellegouarc’h J., Jodry C. Les Res Gestae d’Auguste et l’Historia Romana de Velleius Paterculus. — Latomus, XXXIX, 1980, p. 810). Обычное обвинение Веллея в том, что он умолчал о предшествующем выходе в Северное море Друза, чтобы возвысить Тиберия, ошибочно. Флот Тиберия не просто вышел в «залив Океана», но оплыл его, оказавшись в местах, действительно неведомых.

[417] Почитание германцами божества в отсутствие римлян должно быть поставлено в связь с сообщением Диона Кассия о том, что Домиций Агенобарб еще до появления на берегу Альбиса Тиберия воздвиг там алтарь Августа (Dio Cass., LV, 10 а, 2).

[418] Согласно Страбону (VII, 1, 3), Маробод в юности находился в Риме, пользуясь благорасположением Августа. Очевидно, имея это в виду, Веллей говорит о нем: natione magis quam ratione barbarus.

[419] После legiones — лакуна. Липсий предложил duceret; мы следуем за ним.

[420] После Saturninum — лакуна. Следуем чтению, которое предложил Липсий: aberat et legiones etiam quas amovere ei placuerat.

[421] До 9 г. до н. э. вся территория от Среднего Дуная до Македонии была известна римлянам под названием Иллирик. После 9 г. до н. э. Иллирик был разделен на две провинции — Верхний и Нижний Иллирик, которые также назывались Далмация и Паннония. Согласно Диону Кассию (LV, 29, 1—2), за оружие сначала взялись далматы, а не паннонцы.

[422] Один Батон происходил из паннонского племени бревков, другой — из далматского племени десидиатов.

[423] Редкая, применявшаяся в крайних случаях мера (ср. Suet Aug., 25; Dio Cass., LV, 31, 1).

[424] Издатели полагают, что между operae и policitati пропущено слово omnia, или, как впервые — Рункен, заменяют policitati на ex pollicitatione «согласно обещанию».

[425] ut praesidium militum — испорченное место. Дословный перевод «как защиту воинов» вряд ли возможен, ибо в защите нуждались не воины, а государство. Некоторые издатели заменяли militum на limitum (в смысле «крайнюю защиту»).

[426] Принимаем чтение Вудмена: evasimus, exhausimus.

[427] Лакуна. Следуем чтению Кразузе: summae.

[428] М. Валерий Мессала Мессалин, консул 3 г. до н. э., наместник провинции Иллирик в 6 г. н. э., один из друзей Овидия (Epist. ex Ponto, I, 7, 22). Его отец М. Валерий Мессала Корвин, а брат — М. Аврелий Котта Максим Мессалин. Подробнее о кампании Мессалина: Dio Cass., LV, 29, 1; 30, 1—2, но из рассказа Диона Кассия следует, что во время восстания Мессалин находился не в своей провинции, а был прислан Августом.

[429] Трудно сказать, идентична ли эта гора с горой Альмой, о которой сообщает Дион Кассий в связи с этой операцией (V, 30, 2).

[430] Фраза e quibus etiam primi ordines cecidere явно относится не к центурионам — они никогда не стояли рядами.

[431] Веллей выделяет этой фразой первое изгнание Агриппы в Суррент, предшествующее его второму изгнанию на остров Планасию, где он был убит по приказу Тиберия.

[432] Река Батин (flumen Bathinus) как место капитуляции паннонцев в 8 г. н. э. известна только Веллею. Ее упоминает также Плиний Старший вне связи с Далматской войной (Plin. N. H., III, 110). Она же упоминается в надписи из Салоны, сообщающей о сооружении императором Тиберием дороги от Салоны к Хедуму, кастеллю десидиатов, и другой дороги к реке Батин (ad Batinum flumen), которая разделяла племена бревков и осириатов (Alfoldi Q. Eine Strassenbauinschrift aus Salona. — Klio, 1965, Bd. 46, S. 323—328). Указание в надписи направления второй дороги сделало бесспорным высказанное ранее мнение, что Батин — древнее название современной реки Босна.

[433] М. Эмилий Лепид, внучатый племянник триумвира, сын П. Эмилия Лепида и Юлии, внучки Августа, консул 6 г. н. э., в 8—10 гг. н. э. наместник Паннонии. Происхождение Лепида, выдающиеся военные способности, ораторский талант выдвинули его в число первых лиц империи и Август прочил его в свои преемники, но полагал, что он откажется им стать (Tac. Ann., I, 13, 2). Именно этот отказ обусловил дружеские отношения Лепида и Тиберия. Отсюда в высшей степени уважительный тон всех мест труда Веллея, относящихся к Лепиду.

[434] Вибий Постум, «новый человек» родом из Ларина. Он сменил в 9 г. Германика в качестве наместника новой провинции Далматии, в 12—13 гг. был проконсулом Азии.

[435] Л. Пассиен Руф, сын знаменитого оратора Г. Саллюстия Криспа Пассиена и сам оратор, консул 4 г. до н. э., затем проконсул Африки, где в 3 г. до н. э. получил «триумфаторские отличия» за победу над африканскими народами.

[436] Гн. Корнелий Лентул Косс, консул I в. до н. э., сменивший Пассиена в качестве наместника Африки. За победу над гетулами его сын, консул 28 г. н. э., получил прозвище «Гетульский» (Flor., II, 31, 40; Oros., VI, 21, 18). Согласно Сенеке (Ad Lucil., 83, 5), Косс был близким другом Тиберия, доверявшего ему свои тайны.

[437] Л. Апроний, «новый человек», в 8 г. н. э. принимал участие в кампании против далматов, которой руководил Постумий; в 9 г. н. э. наместник Далматии, в 15 г. как легат Германика получил «триумфаторские отличия».

[438] В «A» и «P» etiam. Aelius Lamia — дополнение издателя Рункена.

[439] А. Лициний Нерва Силиан, консул 7 г. н. э., наместник провинции Галлии. Обвиненный в ограблении провинции, Лициний привел Августа в свой дом и показал ему груду сокровищ, которую будто бы припас для принцепса, и этим отвел от себя его гнев (Dio Cass., LIV, 21, 4).

[440] Ср.: Tac. Ann., I, 3, 6; 43, 1; 55—65; Flor., II, 30; Dio Cass., LIV, 18—22. Номера легионов — 17, 18, 19.

[441] В «A» и «P» ducem causa persona тогат exegit. У Штегмана — duce causa et persona moram exegit. Мы следуем этому толкованию текста, понимая под duce Тиберия.

[442] Лакуну в этом месте некоторые издатели заполняют с помощью текста Тацита (Ann., I, 58, 2): «Он также требовал, [чтобы заговорщики были закованы, но уже возобладал] рок над замыслами».