«Римская история» Веллея Патеркула: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

CXIX. Об обстоятельствах столь страшного бедствия, тяжелее которого не испытывали римляне в столкновениях с внешним миром после разгрома Красса в Парфии, мы, как это сделали и другие, попытаемся рассказать в надлежащем сочинении. Здесь же нам придется его оплакать. (2) Армия, отличающаяся своей доблестью, первая из армий по дисциплине и опытности в военном деле, попала в окружение из-за вялости своего полководца, вероломства врага и несправедливости судьбы. Воины не имели даже возможности сражаться и беспрепятственно производить вылазки, как они этого хотели. Некоторые из них даже жестоко поплатились за то, что вели себя как подобает римлянам по духу и оружию; запертые лесами и болотами, попавшие в западню, они были полностью перебиты теми недругами, которых прежде убивали как скот, так что их жизнь и смерть зависели от их гнева или от их сострадания. (3) У военачальника хватило духа более для того, чтобы умереть, чем для того, чтобы сражаться: ведь он пронзил себя по примеру отца и деда[443]. (4) Что касается двух префектов лагерей, то насколько славным был пример Л. Эггия[444], настолько же позорным — Цейония[445]: когда была потеряна большая часть войска, он решил сдаться, предпочитая кончить жизнь во время казни, чем в бою. Что же касается Нумония Валы[446], легата Вара, человека во всем остальном уравновешенного и честного, то он подал ужасный пример: оставив пехоту, лишенную поддержки конницы, вместе с другими бежал к Рену. Судьба отомстила ему за это: он не пережил покинутых, но был убит как перебежчик. (5) Полусожженное тело Вара было в ярости растерзано врагами. Его отрубленная голова, посланная Марободу и переправленная им Цезарю, была, однако, почетно погребена в родовом склепе[447].

CXX. При этих новостях[448] Цезарь мчится к отцу: постоянный защитник Римской империи берется за привычное ему дело. Посланный в Германию[449], он укрепляет Галлии, размещает войска, усиливает опорные пункты и, оценивая себя в соответствии со своим величием, а не с самоуверенностью врагов, угрожавших Италии новым нашествием кимвров и тевтонов, переправляется с войском на другой берег Рена[450]. (2) Он ведет войну, тогда как отец и отечество довольствовались тем, что ее отражали, проникает все глубже, строит дороги, опустошает поля, сжигает дома, сметает все на своем пути и с величайшей славой возвращается в зимние лагеря с войском, сохранив всех, кого переправил через реку.

(3) Следует привести правдивое свидетельство о Л. Аспренате[451]: воюя в качестве легата при своем дяде Варе, он энергичными и смелыми действиями двух легионов, которые возглавлял, сохранил войско при этом великом бедствии и, своевременно спустившись в нижние зимние лагеря, укрепил в верности колебавшиеся племена по эту сторону Рена. Некоторые однако считают, что он, хотя и спас живых, присвоил, сколько захотел, из имущества погибших под командованием Вара, сделавшись наследником павшего войска. (4) Достойно похвалы также доблестное поведение префекта лагеря Л. Цецидия[452] и тех, кто был окружен вместе с ним в Ализоне[453]. Преодолев неимоверные трудности из-за нехватки необходимого и неодолимости вражеской силы, он, презрев безрассудство планов Вара и медлительность провидения, воспользовался предоставившимся случаем и оружием обеспечил себе возвращение к своим. (5) Из этого видно, что Вару, который бесспорно был человеком серьезных и благих намерений, но погубил себя и превосходнейшее войско, недоставало скорее полководческой мудрости, чем доблести воинов. (6) При виде мучений, которым германцы подвергали пленников[454], замечательный, достойный древности своего рода поступок совершил Кальд Целий: схватив звено цепи, которой был закован, он ударил им себя по голове — сразу вытекли кровь и мозги, и он испустил дух.

CXXI. Императору Тиберию, вступившему в Германию, продолжали сопутствовать доблесть и счастье. Разбив силы врага в сухопутных и морских сражениях, он устранил огромную опасность, возникшую в Галлиях, и раздоры среди черни в Виенне[455], скорее обуздывая, чем карая. И тогда сенат и римский народ своим постановлением предоставили Тиберию по предложению его отца власть над всеми провинциями, равную той, которой [Август] обладал сам[456]; ибо было бы абсурдно, чтобы ему не подчинялись те, кто был им освобожден, (2) и чтобы тот, кто первым отправился на помощь провинциям, не мог претендовать на власть над ними. По возвращении в Рим он отпраздновал над паннонцами и далматами триумф, уже давно ему назначенный, но отложенный по причине непрекращающихся войн[457]. (3) Кто бы удивился великолепию триумфа, если это касается Цезаря? И кто бы, право, не восхитился расположением фортуны? Ведь были только слухи, что все самые известные вражеские вожди не убиты, а во время триумфа мы увидели их в цепях! К этому были причастны я и мой брат, сопровождая [колесницу] среди знаменитых мужей, удостоенных выдающихся наград.

CXXII. Не говоря уже о прочих чертах, среди которых сияет и выделяется исключительная умеренность Тиб. Цезаря, кого не удивит, что, бесспорно заслужив семь триумфов, он довольствовался тремя? В самом деле, у кого возникнет сомнение, что за возвращение Армении, во главе которой он поставил коронованного им собственноручно царя[458], и за упорядочение восточных дел он заслужил овации и что за победу над винделиками и ретами он достоин был вступить в город на колеснице? (2) И затем, после усыновления, когда в ходе трехлетней непрерывной войны были сломлены силы германцев, разве он не был достоин такого же почета? А когда после поражения Вара [totius][459] была сокрушена та же Германия, разве не триумф должен был стать наградой величайшему полководцу за исход событий, даже более благоприятный, чем ожидали? Но в отношении такого человека не знаешь, чему больше удивляться, тому, что он постоянно превышал меру трудов и опасностей, или тому, что он ограничивал свои почести?

CXXIII. Мы подошли ко времени наивысшего страха. Ведь после того как Цезарь Август послал в Германию своего внука Германика, чтобы погасить последние очаги войны, он вознамерился послать сына Тиберия в Иллирик, чтобы закрепить миром то, что завоевано оружием. Сопровождая Тиберия и предполагая в то же время присутствовать на состязании атлетов, устроенном в его честь неаполитанцами, он прибыл в Кампанию. И хотя уже ощущались признаки слабости и начало ухудшения здоровья, он, собравшись духом для того, чтобы проводить сына, расстался с ним в Беневенте, а сам вернулся в Нолу. И поскольку здоровье его ухудшалось с каждым днем, он, желая оставить все после себя в полной сохранности, знал, кого призвать, и срочно вызывает сына; тот летит к отцу отечества быстрее, чем этого ожидали. (2) Тогда провозгласив, что он спокоен, Август, заключив в объятия своего Тиберия, препоручил ему его и свои собственные дела и уже приготовился к концу, коли того требует рок; поначалу кое-как оправившись при взгляде и словах ободрения столь дорогого человека, он вскоре, когда рок избавил его от всякой заботы, на семьдесят шестом году жизни, в консульство Помпея и Апулея, возвратился к своим началам, вернув небу небесную душу[460].

CXXIV. Не только мне, столь спешащему, но и тому, кто располагает временем, невозможно выразить, каким был тогда ужас у людей, каким — волнение сената, каким — замешательство народа, каким страхом был охвачен Рим, на каком узком рубеже между спасением и гибелью мы тогда находились! Достаточно того, что я передам общее мнение: мы боялись крушения мира, но даже не почувствовали, что он колеблется. Столь огромным было величие одного человека, что ни честным людям…[461] ни против злодеев не понадобилось употреблять оружия. (2) Все государство превратилось в театральную сцену, на которой сенат и римский народ сражались с Цезарем, [добиваясь,] чтобы он наследовал отцовское место, а тот — чтобы ему было дозволено быть гражданином, равным другим, а не принцепсом, возвышающимся над всеми. Наконец, он был побежден скорее доводами разума, чем влечением к должности, поскольку мог видеть, что невзятое им под защиту погибало. И он — единственный, кто отказывался от принципата едва ли не дольше, чем другие бились с оружием, чтобы его захватить[462].

(3) После того, как его отец ушел к богам и тело его получило человеческие почести, а имя — божеские, первой задачей Тиберия как принцепса было устройство комиций по плану, собственноручно составленному божественным Августом. (4) В то время мне и моему брату довелось быть кандидатами Цезаря, назначенными преторами непосредственно вслед за знатнейшими гражданами и жрецами: и мы были последними кандидатами, предложенными Августом, и первыми, кого рекомендовал Тиберий.

CXXV. Государство сразу же было вознаграждено за свои молитвы и проницательность. Вскоре нам стало ясно, что мы претерпели бы, не добившись Тиберия, и чего мы достигли, его добившись. Ведь войско, действовавшее в Германии и находившееся под непосредственным командованием Германика, и одновременно легионы, находившиеся в Иллирике, будучи охвачены каким-то бешенством и ненасытной страстью к беспорядкам, потребовали себе нового военачальника, новый устав, новое управление. (2) Они даже осмелились утверждать, что дадут сенату, принцепсу законы, и сами попытались установить себе размер жалования, сроки службы. Прибегли к оружию. Обнажили мечи. И безнаказанность едва не привела к крайним степеням насилия, и недоставало того, кто повел бы против государства, но не тех, кто бы за ним последовал[463]. (3) Однако зрелый опыт военачальника в короткое время все это успокоил и ликвидировал, многое обуздав, кое-что обещав, не теряя своего достоинства, сурово покарав главных виновников, остальным вынеся мягкое порицание. (4) В то время как Германик в большинстве случаев прибег к прощению, Друз, посланный отцом на такой же пожар военной смуты, вздымавшейся огромным пламенем, прибег к древней, старинной суровости. Конец ситуации, опасной для него и гибельной как самим фактом, так и примером, он положил мечами тех же воинов, которыми был осажден. (5) Исключительную помощь в этом ему оказал Юний Блез[464], человек, не знаю, более ли полезный в войну или ценный в мирное время. Несколько лет спустя, являясь проконсулом в Африке, он был провозглашен императором и заслужил триумф. Что касается Испании[465] и войск, находящихся там под командованием имевшего верховную власть [М. Лепида[466], о чьих] доблестях и знаменитых кампаниях в Иллирике мы говорили раньше, то он их содержал в полном мире и спокойствии, поскольку обладал в избытке разумной справедливостью решений и авторитетом для их осуществления. В приморской части Иллирика его старательности и надежности во всем следовал Долабелла, человек благороднейшей простоты.

CXXVI. Нуждаются ли в подробном изложении события этих шестнадцати лет, прошедшие у всех на глазах и запечатлевшиеся в памяти? Цезарь обожествил отца не своей властью, а из чувства благоговения, не провозгласил, а сделал богом[467]. (2) На форум призвано доверие, с форума удален мятеж, с Марсова поля — домогательства[468], из курии — раздоры, и возвращены государству одряхлевшие от долгого бездействия и погребенные правосудие, справедливость, энергия; к магистратам пришел авторитет, к сенату — величие, к судьям — вескость[469]; подавлен театральный мятеж[470]; всем внушено желание или вменено в обязанность поступать правильно: (3) все правое окружено почетом, а дурное наказывается; низший чтит обладающего властью, но не боится, могущественный идет впереди низшего, но не презирает его. Когда цены на хлеб были умереннее?[471] Когда мир был отраднее? Распространившись до восточных и западных пределов, достигнув самого, севера и юга, Августов мир сохранил самые отдаленные уголки всего мира свободными от разбоя. (4) Великодушие принцепса защитило от непредвиденных потерь не только граждан, но в равной степени города. Восстановлены города Азии[472], провинции освобождены от злоупотреблений магистратов[473]; достойным обеспечен заслуженный почет, злодеям — наказание, хоть и запоздавшее; личное благоволение одолено справедливостью, домогательства — доблестью; ведь наилучший принцепс своими поступками побуждает своих граждан действовать правильно, и если он велик в своей власти, то еще более велик своим примером.

CXXVII. Редко выдающиеся мужи для управления тем, что дала им судьба, не пользовались услугами великих помощников, — как оба Сципиона — двумя Лелиями, во всем сравняв их с собой, как божественный Август — М. Агриппой, а после него для того же Статилием Тавром[474], — которым происхождение от новых людей нисколько не помешало неоднократно быть консулами, добиваться триумфов и многочисленных жреческих должностей. (2) И в самом деле, великие дела нуждаются в великих помощниках (да и для малых дел ощущается их недостаток), и важно для государства, чтобы те, чье использование необходимо, выделялись достоинством и польза подкреплялась бы авторитетом. (3) Следуя этим примерам, Тиб. Цезарь имел и имеет исключительного помощника в несении бремени принципата — Элия Сеяна, отец которого был принцепсом всаднического сословия[475], а мать принадлежала к семьям славного и древнего происхождения, отмеченным почетными отличиями[476]; его братья, родные и двоюродные, а также дядя были консулами, сам же он показал себя очень деятельным и преданным. Его физическая крепость соответствует силе духа. (4) Человек старинной суровости, жизнерадостной веселости, активности, внешне подобной праздности, ничего для себя не добивающийся и в силу этого получающий все, ценящий себя меньше, чем его ценят другие, внешностью и жизнью безмятежный, но неусыпный разумом[477].

CXXVIII. Давно уже в оценке достоинств этого человека мнение сограждан состязается с мнением принцепса. Для сената и римского народа не ново считать наиболее достойное самым знатным. Ведь и те, кто впервые, еще до Пунической войны (триста лет назад), подняли до высшей власти нового человека Тиб. Корункания и наряду со всеми другими почестями наделили его великим понтификатом[478], (2) и те, кто возвеличили консулатом, цензурой, триумфами Сп. Карвилия, рожденного во всадническом сословии[479], а вскоре после него М. Катона, нового поселенца и даже выходца из Тускула, и Муммия Ахейского, (3) и те, кто вплоть до его шестого консульства считали бесспорным принцепсом римского народа Г. Мария, безвестного по происхождению, и те, которые столько воздали М. Туллию, что почти с их одобрения он достиг первенства, которого жаждал, и те, которые не отказали Азинию Поллиону ни в чем из того, что с великими усилиями добывается наизнатнейшими людьми, — все они прекрасно знали: чей дух более доблестен, тому и больше воздается. (4) Подобный пример, достойный подражания, естественно привел Цезаря к мысли проверить Сеяна и возложить на него помощь в несении бремени принцепса; и он убедил сенат и римский народ с готовностью доверить свою безопасность человеку, на деле доказавшему, что лучше всех подходит для этого.

CXXIX. Предложив как бы общую [картину][480] принципата Тиберия Цезаря, рассмотрим подробности. С каким благоразумием он вызвал в Рим Раскупола, погубителя своего племянника Котиса, с которым он делил ту же власть[481]. В осуществлении этой операции исключительно важной была помощь консуляра Помпония Флакка[482], рожденного для всего, что должно быть выполнено надежно, и благодаря своей непритязательной доблести всегда заслуживающего славу, но к ней не стремящегося. (2) С какой основательностью Цезарь провел дело [Друза Либона] — как сенатор и судья, а не как принцепс [и правитель], проявив скорее пунктуальность, чем суровость[483]. С какой быстротой неблагодарного, замышлявшего переворот… подавил! Какие уроки он преподал своему Германику и, дав ему военную выучку во время совместной службы, принял покорителем Германии! Какими почестями он воодушевил юношу во время триумфа, величие которого соответствовало великолепию совершенных им дел. (3) Сколько раз он удостоил народ публичных раздач! С какой охотой (если на то была воля сената) он восполнял у сенаторов ценз, чтобы не возобладала роскошь и честная бедность не пострадала из-за лишения сенаторского достоинства![484] С каким почетом он отправил своего Германика в заморские провинции![485] Какими энергичными мерами, какой целебной силой своих решений он, имея помощником и исполнителем своего сына Друза, заставил уйти Маробода, цеплявшегося за рубежи захваченного им царства, — не в обиду его достоинству будь сказано, — словно змея, затаившаяся в земле! Как достойно и в то же время надежно он содержал Маробода![486] Какую тяжелую войну в Галлиях, развязанную их первым человеком Сакровиром и Юлием Флором, он подавил с такой удивительной быстротой и доблестью, что римский народ раньше узнал о победе, чем о войне: вестник победы прибыл раньше, чем вестники опасности! (4) Равным образом африканская война, внушавшая не меньший ужас и постоянно расширявшаяся, благодаря его ауспициям и рекомендациям была вскоре похоронена[487].

CXXX. А какие сооружения он воздвиг от своего имени и от имени своих близких! С какой благочестивой, выходящей за пределы человеческой возможности щедростью он возвел храм своему отцу![488] С каким пылом великодушия он восстановил уничтоженные огнем здания Гн. Помпея! Он считал необходимым взять под свою защиту все, что когда-либо выделялось славой, как бы родственное себе. (2) Какое душевное благородство он проявил в других случаях, как недавно во время пожара на горе Целии[489], возместив ущерб людям всех сословий из собственного имущества! При каком спокойствии людей он осуществил набор войска, предмет постоянного и чрезвычайного страха, без смятения среди набранных! (3) И если дозволит природа и разрешит человеческая посредственность, я осмелюсь вознести вместе с богами жалобу: чем он заслужил, что против него имел преступные планы сначала Друз Либон?[490] Затем [выступившие против него] Силий[491] и Пизон[492], одному из которых он предоставил высшие почести, а другому их приумножил? Чтобы перейти к большему, хотя и это он считал величайшим, — за что он потерял сыновей юношами?[493] За что потерял внука от своего Друза? (4) До сих пор мы говорили о горестном. Теперь надлежит перейти к постыдному! Какие страдания М. Виниций, терзали его душу на протяжении этих трех лет! Каким долго скрываемым и от того еще более жестоким пламенем сжигало ему грудь, когда по вине невестки, когда по вине внука он вынужден был страдать, негодовать, краснеть[494]? К несчастьям этого времени добавилась потеря матери, женщины достойнейшей и во всем более подобной богам, чем людям[495], власть которой никто не чувствовал, разве лишь при избавлении от опасности или повышении в должности.

CXXXI. Труд мне надлежит закончить молитвой. О, Юпитер Капитолийский, и ты, Марс Градив[496], основатель и установитель римского имени[497], и ты, хранительница вечного огня Веста, и вы, все боги, которые распространили мощь Римской империи до крайнего предела земель, вас всенародно заклинаю и молю: охраняйте, сохраняйте, поддерживайте это состояние, этот мир, [этого принцепса][498] (2), а когда он исполнит долговременную службу смертного, как можно позднее определите ему преемников, да таких, чьи плечи были бы достаточно тверды, чтобы вынести бремя власти над миром, которое, как мы чувствуем, выдерживает он; намерения всех граждан, если они благие[499], [поддержите, если нечестивые — сокрушите!].

А.И. Немировский

ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ И ЕГО ВРЕМЯ

Есть на языке Гомера и Аристотеля необычайно емкое слово — метаморфозы. Оно, как греческая губка, впитало огромное идейное и образное богатство. В нем и диалектика Гераклита с учением о вечном движении и изменении, и едва ли не основная линия античной мифологии с ее чудесными превращениями людей в животных, в растения, в камни и, наоборот, с очеловечиванием животного мира и мертвой природы. История Рима последних двух столетий Республики являет пример метаморфоз иного рода — социальных и политических перемен, подготовивших изменения во всех сферах духовной жизни римского народа.

Превращение Рима из италийского государства в мировую державу произошло с ошеломляющей стремительностью, не имевшей прецедентов в античном мире. Греческий юноша-эфеб, воспитанный в убеждении, что исконными врагами и поработителями его родины являются македонские цари, мог без должного внимания и интереса отнестись к известиям о развертывавшихся на полях Италии жестоких сражениях между римлянами и их противником, карфагенским полководцем Ганнибалом. И менее всего он мог ожидать, что Рим, истекая кровью, ввяжется в греческие дела и, разгромив Македонию, объявит себя освободителем Эллады (197 г. до н.э.). Весть о полном разгроме римлянами огромной армии сирийского царя Антиоха Великого (190 г. до н.э.) могла вызвать у того же наблюдателя, едва прожившего четверть века, удивление и некоторое смятение. Присмотревшись к своим «освободителям», тот же грек уже сочувствовал ничтожному македонскому царю Персею и радовался его первым победам над римскими легионами (169 г. до н.э.). И вот его, едва вступившего в расцвет жизненных сил, уже гонят вместе со 150 тысячами товарищей по несчастью в римское рабство (167 г. до н.э.). Если же ему повезет, он окажется в числе тысячи заложников, бессрочно взятых в Италию и лишенных родины.

Рим был подготовлен к борьбе с Карфагеном и эллинистическими монархиями в военном отношении, но далеко отстал от них в области культуры. Поэтому грандиозность перемен, происшедших на глазах одного человеческого поколения победителей и побежденных, не была осознана самими римлянами в историческом плане. В римском пантеоне не было музы истории, подобной греческой Клио. Не было и историков в подлинном, эллинском смысле этого слова. Имелись лишь летописцы (анналисты), дававшие примитивное погодное изложение событий, значительных и ничтожных, без осмысления их поводов, причин и последствий. Более того, в это время преобладало мнение, что латинский язык не пригоден для исторического повествования, и первые римские историки писали труды на греческом языке. Историком римских завоеваний, превративших Рим в мировую державу, становится один из греческих заложников, Полибий из Мегалополя. Жизненный опыт подтолкнул его к созданию исторического труда нового для греческого мира типа — всеобщей истории, в центре которой находилась история Рима. Грек Полибий стал первым подлинным историком Рима, не только собравшим огромный фактический материал, но и попытавшимся дать его научное истолкование.

Вслед за трагедией народов, лишенных самостоятельности и насильственно втянутых в орбиту великодержавной политики Рима, наступила трагедия самой римской гражданской общины. Огромность добычи оказалась непосильным грузом для свободных земледельцев Италии. Вытесняемые рабами, они нахлынули в «вечный город», чтобы там существовать за счет подачек богатых людей и рабовладельческого государства. Использование этой массы выброшенных за борт свободных граждан в политической борьбе, а затем и в междоусобицах, привело к невиданным по длительности и жестокости гражданским войнам (bella civilia) 91—30 гг. до н.э.

Гражданские войны подготовили наиболее крупную метаморфозу, которую современные исследователи с полным для этого основанием именуют «социальной революцией»[500]. Она была направлена против отношений собственности, связанных с господствующей политической формой — городом-государством (полисом). Движущей силой революции были широкие массы италийского населения, поставленные в неравноправное положение по сравнению с римскими гражданами. Однако к власти пришли не они, а зажиточная верхушка италийского населения, ставшая прочной опорой нового политического режима — принципата. Единоличные правители, принцепсы, внешне не нарушая прерогатив старинного аристократического учреждения — сената, окружили себя «новыми людьми» (homines novi). Из них складывался военный и административный аппарат, фактически зависящий от воли главы государства. Преобразование римской аристократической республики в монархию произошло почти незаметно для современников этого переворота, поскольку ни Цезарь, ни Август не ликвидировали старых республиканских институтов, а, подчинив себе, ограничили их юрисдикцию маловажными, хотя и внешне почетными сферами.

Какую же роль в изменившемся римском обществе играла историография? Создатели нового политического режима понимали значение истории как сильнейшего идеологического оружия и осуществляли контроль над людьми, занимающимися историей, одновременно оказывая им материальную и моральную поддержку. Перед публикацией каждой из книг своей монументальной «Истории от основания Рима» Тит Ливий, первый профессиональный историк, знакомил с нею Августа, который осуществлял общую цензуру и давал отдельные практические советы. Советы превращались в рекомендации, когда речь шла о современности. Из 142 книг истории Ливия 22 были посвящены времени Августа, и он, будучи в них главной фигурой, естественно, желал выглядеть в наилучшем свете. Подобная ситуация оказалась для римской историографии новой, ибо раньше историки были свободны от такого контроля.

Новыми были и трудности, возникавшие у историков при освещении исторических событий. Ранее политическая история была публичной — решения принимались в сенате, где мог присутствовать и историк, если он был сенатором, и в народных собраниях, где происходило голосование. Со времени Августа история стала «тайной», ибо не были известны пути, которые проходило решение, принятое в императорских спальнях и кабинетах, до того, как его предлагали сенату. Это прекрасно понимал Дион Кассий, касавшийся событий 27 г. до н.э.: «События, происшедшие после этого времени, нельзя изложить тем же способом, как в предшествующие времена… многие вещи были утаены и скрыты… и многое случившееся осталось неизвестным» (Dio Cass., LIII, 19, 2—4).

Существенным обстоятельством, свидетельствующим об изменении общественного положения историков, являются факты их преследования властями. В 25 г. н.э. Кремуций Корд был обвинен в том, что в написанном им историческом труде хвалил убийцу Цезаря Брута, а другого убийцу Цезаря — Кассия — назвал «последним республиканцем» (Tac. Ann., IV, 34). Опасаясь казни, Кремуций Корд покончил жизнь самоубийством, а его труд по специальному решению сената был сожжен.

Результатом этого преследования было, по мнению Тацита, то, что «деяния Тиберия и Гая, а также Клавдия и Нерона излагались лживо, а когда их не стало, — под воздействием оставленной ими по себе еще свежей ненависти» (Tac. Ann., I, 1). Противопоставляя себя этим историкам, имена которых он не счел нужным называть, Тацит обещает «повести в дальнейшем рассказ о принципате Тиберия и его преемников без гнева и пристрастия» (Tac. Ann., I, 1).

Опущенные Тацитом имена историков, живших при преемниках Августа, могут быть восстановлены. Это помимо названного Кремуция Корда Аррунций, Ауфидий Басс, Тиб. Фенестелла, Веллей Патеркул, Сенека Старший; произведения же их утрачены, за исключением одного, принадлежащего Веллею Патеркулу. Это единственный документ эпохи, которую мы, вслед за Тацитом, можем назвать периодом упадка римской историографии. Нетрудно понять, почему современных исследователей исторической мысли древности привлекают такие корифеи, как Полибий, Саллюстий, Ливий, Тацит, и мало интересует Веллей Патеркул. Но в развитии историографии как процесса нет ни лакун, ни второстепенных явлений. Эпоха упадка заслуживает такого же пристального внимания, как периоды подъема.

Социальное положение и происхождение Веллея

Мы знаем поразительно мало о жизни латиноязычных историков конца республики — начала империи. Биография Тита Ливия — сплошная загадка[501]. Немногим больше известно о Саллюстии[502]. В отношении Л. Аннея Флора даже возникает сомнение, в каком веке он жил[503]. Реконструкцией современных исследователей является биография Тацита[504]. И словно бы желая вознаградить нас за эти утраты, фортуна сохранила биографические сведения о Веллее. Мы получаем редкую возможность проследить, как социальное положение автора отразилось на освещении им эпохи.

Само обилие автобиографических данных в тексте «Римской истории» можно рассматривать как своего рода вызов тем, кто и в эпоху принципата считал знатность необходимым условием для получения высших государственных должностей. Предки Веллея, в его описании, — люди скромные, выделяющиеся лишь исполнительностью и верностью — теми качествами, которые в то время особенно высоко ценились. Дед историка по отцу Г. Веллей был praefectus fabrum (начальник ремесленников) в армии Помпея. Его же в числе других 360 выдающихся представителей всаднического сословия Помпей назвал судьями, пытаясь обуздать с их помощью в 52 г. до н.э. коррупцию в римских судах (Vell., II, 76, 1). Когда из-за преклонного возраста дед Веллея не смог сопровождать помпеянцев в бегстве из Неаполя, он покончил жизнь самоубийством (II, 76, 1). Из сообщений историка о своем деде можно заключить, что Веллеи были кампанской семьей, что подтверждается латинскими надписями из Капуи[505]. Об отце историка известно лишь то, что он дослужился до начальника кавалерии в германских легионах (II, 104, 3). Дядя историка, также Веллей Патеркул, но с дополнительным именем «Капитон» был в списке сенаторов, подписавших в 43 г. до н.э. обвинение М. Випсания Агриппы против Г. Кассия (II, 69, 5). Так же, как отец историка, он был начальником кавалерии. Таким образом, родственники Веллея по отцовской линии относились к тем семьям всаднического сословия, которые были введены в сенаторский ранг незадолго до принципата Августа.

Мать историка и ее предки принадлежали к влиятельной кампанской знати. Предок Веллея по материнской линии Деций Магий — один из "principes" Капуи, сохранивший в числе немногих капуанцев верность Риму во время перехода столицы Капуи на сторону Ганнибала[506]. Арестованный Ганнибалом, он был под стражей отправлен в Карфаген, но во время кораблекрушения у берегов Кирены скрылся от надзора карфагенян и бежал в Египет, где, пользуясь покровительством Птолемея IV Филопатора, умер (Liv., XXIII, 7, 4; 10, 3 ff.; Sil. It., XI, 157 ff.). Внук или правнук Деция Магия Минаций Магий из Эклана в области поселения гирпинов проявил себя как рьяный приверженец Рима в годы Союзнической войны (90—88 гг. до н.э.). Он совместно с Т. Дидием захватил Геркуланум, поддержал Л. Корнелия Суллу при осаде последним Помпей, приведя на помощь гирпинский легион (II, 16, 2). За это он был вознагражден римским гражданством, а два его сына получили претуру[507]. Дедом историка по материнской линии, очевидно, был Нумерий Магий из Кремоны, известный современникам как praefectus fabrum Помпея[508]. Историк сообщает, что дед усыновил его брата, получившего имя Магий Целлер Веллейян (II, 115, 1; 121, 3). Он был легатом Тиберия в войне против далматов (9 г. н.э.) и претором в 15 г. н.э.

[443] Испорченное место. В «P» avitiq., в «B» и «A» — aviq. Ренан в «P» добавил «exempli successor», что принято остальными издателями. О смерти отца Вара после Филипп см. II, 71, 2.

[444] Л. Эггий (Eggius), выходец из плебейского рода, давшего во II в. н. э. трех консулов.

[445] Эпизод другим авторам неизвестен. Цейонии в качестве римских должностных лиц появляются лишь со II в. до н. э.

[446] Г. Нумоний Вала известен из эпода Горация (I, 15) как выходец из Кампании. Имя Нумоний засвидетельствовано также в легендах римских монет.

[447] Знаменитое место, свидетельствующее о том, что уже после крушения родовой организации в Риме сохранялся один из признаков рода — общность погребения (см. Немировский А. И. История раннего Рима и Италии. Воронеж, 1962, с. 135).

[448] О впечатлении, произведенном известием об уничтожении армии Вара, см.: Suet. Aug., 23; Dio Cass., LVI, 32, 1.

[449] До этого Тиберий находился в Паннонии и прибыл в Рим в конце 9 — начале 10 гг. н. э. 11 января он участвовал в освящении римского храма Конкордии (Suet. Tib., 17, 1; Dio Cass., LVI, 32).

[450] Большинство исследователей считает, что Тиберий перешел Рейн в 11 г. н. э. Вудмен, опираясь на свидетельство Диона Кассия (Dio Cass., VI, 24, 6), полагает что переход был в 10 г. н. э. (Velleius Paterculus…, p. 207). Поход был демонстрацией силы и не привел к восстановлению римского владычества в Германии.

[451] Л. Нонний Аспренат, консул-суффект 6 г. н. э., друг Августа (Tac. Ann., I, 53; III, 18; Suet. Aug., 56, 3; Plin. N. H., XXXV, 164).

[452] В. Базанов читает имя Caedius (Basanoff V. Caedius primipilaris ad Vell. II, 120, 4. — Latomus, 1951, 10, p. 285).

[453] Ализон — согласно Диону Кассию, — крепость, построенная Друзом в стране хаттов, у слияния рек Ализон и Липпе (Dio Cass., LV, 28, 6). Эпизод об осаде Ализона германцами фигурирует в качестве примера у Фронтина (Strat., III, 15; IV, 7).

[454] О страшных пытках римских пленников см. Flor., II, 30, 37; Tac. Ann., I, 61, 4.

[455] Виенна — город в Нарбоннской Галлии, на берегу Родана (Роны). Во времена Августа Виенна главный город могущественного племени аллоброгов. Сообщаемый Веллеем эпизод о беспорядках в Виенне другим авторам неизвестен.

[456] Ср. Suet. Tib., 21, где речь идет о законе, предоставлявшем Тиберию ту же власть в провинциях, какой пользовался Август. Это была власть проконсула, соединенная с властью народного трибуна.

[457] Триумф Тиберия 23 октября 12 г. н. э. Он откладывался из-за войн 6—9 гг. н. э.

[458] См. II, 94, 4.

[459] Испорченное место. В «A» — totius, в «P» — ocius. Штегман принимает чтение ocius, Вудмен — totius и после него постулирует лакуну. Мы следуем за Вудменом.

[460] В источниках представлены две версии кончины Августа (см. Hellegouarc’h J. Velleius Paterculus, p. 271). Рассказ Веллея согласуется с тем, что сообщает Светоний (Aug., 98, 10; Tib., 21, 2), и расходится со сведениями Тацита (Ann., I, 5), Диона Кассия (LVI, 30), Аврелия Виктора (Epit., I, 27) об отравлении Августа Ливией и о вызове Тиберия не самим Августом, а Ливией. Выражение «вернуться к своим началам», как заметил Ж. Эллегуар, является стоическим: initia — вечные принципы, производящие четыре элемента природы и сами эти элементы.

[461] Доводы Вудмена (Velleius Paterculus, p. 221) в пользу того, что перед словом neque в тексте имеется лакуна, мы считаем убедительными.

[462] О причине колебаний Тиберия и его нежелании принять высшую власть см. Suet. Tib., 25. Светоний полагает, что Тиберия удерживал страх перед опасностями, угрожающими ему и государству, и, как показали последующие события, страх этот не был беспочвенным. Тацит объясняет поведение Тиберия лицемерием (Ann., I, 11—13).

[463] Намек на отказ Германика возглавить восставшие легионы; см. Tac. Ann., I, 33 sqq.

[464] Кв. Юний Блез, консул-суффект 10 г. н. э. В 14—20 гг. — наместник Паннонии, где после смерти Августа восстали легионы (Tac. Ann., I, 16; Dio Cass., LVII, 4). В 21—22 гг. Юний Блез — наместник Африки, где вел успешную борьбу против восставших во главе с Такфаринатом и получил триумфальные украшения. Вскоре после раскрытия заговора Сеяна казнен Тиберием. Вряд ли особые похвалы Веллея в адрес Юния Блеза связаны с тем, что тот был племянником Сеяна.

[465] Принимаем чтение «P»: ас Hispanias.

[466] Заполнение лакуны именем Лепида принято большинством исследователей (Syme R. Tacitus, p. 382; Haynes L. The last of the Aemilii Lepidi. — ACl, 1973, p. 100) и кажется нам бесспорным. Об этом свидетельствует надпись (CIL, II, 2820). Да и сам тон сообщения Веллея не допускает, чтобы речь шла о лице, не принадлежащем к императорской фамилии.

[467] Подробнее о культе Августа см. Tac. Ann., I, 54; Dio Cass., LVI, 46. Была создана коллегия sodales augustales, из двадцати членов, в том числе из членов императорской фамилии (Тиберий, Друз, Клавдий и Германик). Одновременно вдова Августа Ливия была провозглашена жрицей нового бога. Были учреждены «Августовы игры» и построен ряд храмов Августа, в том числе в его доме в Ноле.

[468] Под удалением мятежа (seditio) с Форума и раздоров (ambitia) с Марсова поля понимаются прекращение деятельности трибутных и центуриатных комиций и передача их выборных функций сенату (см. II, 104, 3).

[469] Почти в тех же словах Веллей говорит о результатах прихода к власти Августа — II, 89, 3—4.

[470] Tac. Ann., I, 77, где содержится детальное описание «театрального мятежа». Из него следует, что виновниками «бунта черни» были актеры, которые, по ходу представления намеками возбудили недовольство зрителей и их нападение на официальных лиц. Именно поэтому в сенате обсуждалось предложение о предоставлении преторам права наказывать актеров розгами. Но это предложение не было принято, поскольку оно противоречило отмене телесных наказаний актеров при Августе.

[471] Ср. Tac. Ann., II, 87 о мерах, предпринятых Тиберием по снижению цены на хлеб: принцепс из своих собственных средств приплачивал торговцам по два нумма за модий зерна, чтобы цена хлеба оставалась стабильной. Тут же об отказе Тиберия принять за эту щедрость титул «отец отечества».

[472] речь идет о помощи городам, разрушенным землетрясением 17 г. н. э. (Tac. Ann., I, 46, 2, 1; II, 26; Suet. Tib., 32, 2).

[473] Ср. Tac. Ann., I, 15, 1.

[474] Статилий Тавр, префект Рима при Августе, консуляр (Tac. Ann., III, 72; VI, 11). Тацит указывает, что, несмотря на преклонный возраст, Статилий Тавр успешно справлялся с обязанностями по обузданию рабов и беспокойных граждан.

[475] Отец Сеяна, Л. Сейус Страбон, был всадником из этрусского города Вольсинии (CIL, XI, 2707; Tac. Ann., IV, 1; Iuv., X, 74). Важнейшие вехи его карьеры — префект претория в Риме и префект Египта.

[476] Мать Сеяна — Коскония Галлита из рода Коскониев. Наиболее влиятельным в этом роде был М. Косконий, претор 135 г. до н. э., наместник Македонии в 134—132 гг. до н. э.

[477] В описании Тацита эта черта Сеяна представляла наибольшую опасность для государства (Ann., IV, 1).

[478] Тиб. Корунканий, выходец из Тускула, герой войны с Пирром, консул 280 г. до н. э., диктатор 246 г. до н. э., в 254 г. до н. э. первым из плебеев добился занятия жреческой должности pontifex maximus. Уже у Цицерона Корунканий — пример древних римских доблестей (Cic. De sen., 15, 43).

[479] По всей видимости, имеется в виду Спурий Карвилий Максим, консул 293 г. до н. э., герой войны с этрусками и самнитами. По остроумному предположению Ж. Эллегуара (Velleius Paterculus, II, p. 285), Карвилий избран в качестве примера, поскольку он построил святилище Форс-Фортуны, одного из наиболее почитаемых плебейских божеств (Liv., X, 46, 14). Форс-Фортуне оказывалось почитание в царствование Тиберия (Tac. Ann., II, 41, 1) и в частности Сеяном (Dio Cass., LVIII, 7, 2—3).

[480] Все издатели сходятся на том, что в предложении перед словом singula имеется лакуна. Из слов, какими предлагали ее заполнить — forma, imagine, tabula, — мы вслед за Ж. Эллегуаром (Lire et comprendre, p. 253) выбрали последнее, которое в подобном обороте употребляется Л. Аннеем Флором.

[481] После смерти в 12 г. до н. э. царя Фракии Реметалка (Rhoeme takes) Август разделил Фракию между его сыном Котисом и братом Раскуполом. В начале правления Тиберия Раскупол вторгся во владения племянника и убил его в 17 или 18 г. н. э. (Tac. Ann., II, 65 sqq.).

[482] Л. Помпоний Флакк, наместник соседней с Фракией Иллирии, близкий друг Тиберия (Suet. Tib., II, 65 sqq.).

[483] Испорченное место, которое мы переводим, опираясь на восстановление Вудмена (Woodman A. Velleius Paterculus…, p. 266).

[484] Ср. Tac. Ann., I, 75, 2; II, 48, 2 где сообщается о финансовой помощи Тиберия обедневшим сенаторам: Пию Аврелию, Проперцию Целеру, М. Эмилию Лепиду, М. Сервилию Нониану и Гортензию Горталу, внуку оратора. Ср. Suet. Tib., 47, 3.

[485] На самом деле речь шла о почетной ссылке.

[486] Маробод находился в ссылке в г. Равенне. Фраза становится понятной благодаря Тациту (Ann., II, 62, 3).

[487] Имеется в виду достаточно длительная война Рима с нумидийцами, возглавляемыми Такфаринатом (Tac. Ann., II, 52; III, 20 sqq.; IV, 23 sqq.). Опираясь на оценку этой войны Веллеем Патеркулом, Р. Сайм утверждает, что он лживый историк (Syme R. Mendacity in Velleius — AJPR, XCIX, p. 45—63).

[488] Храм Августа на Палатине, постройку которого начал Тиберий, а завершил Калигула.

[489] Гора Целий (Caelimontium) — район Рима, уничтоженный пожаром в 27 г. Тацит (Ann., IV, 64) объясняет щедрость Тиберия желанием погасить враждебную ему молву.

[490] М. Скрибоний Либон Друз, знатный юноша, обвиненный в подготовке государственного переворота в 16 г. н. э. (Tac. Ann, II, 11; 27—32; IV, 29; 31; Suet. Tib., 25).

[491] Г. Силий Цецина Ларг, полководец Августа, консул 13 г. н. э., близкий друг Германика. Был обвинен в оскорблении величества, и, поскольку осуждение казалось ему неминуемым, в 24 г. кончил жизнь самоубийством (Tac. Ann., IV, 18—19).

[492] Гн. Кальпурний Пизон, друг Августа и Тиберия, консул 7 г. В 17 г. он вступил в конфликт с Германиком и, по слухам, его отравил. После неудачной попытки распространить свою власть на всю Сирию он возвратился в Рим, где, будучи обвинен, добровольно ушел из жизни (Tac. Ann., II, 43, 2; 55—71; 81, 3; III, 11—15).

[493] Имеется в виду смерть Германика, приемного сына Тиберия, и Друза, его родного сына.

[494] Веллей Патеркул имеет в виду жену Германика Агриппину и Нерона Юлия Цезаря, сына Агриппины.

[495] Смерть Ливии, супруги Августа и матери Тиберия в 29 г. Выражение «более подобной богам, чем людям» отражает официальное обожествление Ливии.

[496] Gradivus — постоянным эпитет Марса от глагола gradior «шествовать», включающий также понятия «непреклонный», «незыблемый».

[497] Auctor et stator Romani nominis. Если auctor воспринимается в свете легенды о Марсе как отце Ромула, давшего свое имя городу, то эпитет stator, как метко заметил Вудмен (Velleius Paterculus, p. 280), в применении к Марсу необычен — он входит в титулатуру Юпитера. Поскольку в тексте stator корреспондирует со словами status, statio, его следует перевести как «установитель», а не «останавливающий бегущих» или «хранитель».

[498] «Этого принцепса» — добавление Юста Липсия.

[499] На слове pia обрывается «P». Слова iuvate aut impia confringite — дополнение Халма.

[500] Утченко С.Л. Кризис и падение Римской республики. М., 1965, с. 23 и след.

[501] См. Немировский А.И. У истоков исторической мысли. Воронеж, 1979, с. 181; Он же. Социально-политические и философско-религиозные взгляды Тита Ливия. — ВИ, 1977, № 7, с. 173 и след.

[502] Единственно надежный источник биографии историка — краткие замечания в трудах Саллюстия «Заговор Катилины» и «Югуртинская война».

[503] Немировский А.И. Исторический труд Аннея Флора. — В кн.: Немировский А.И., Дашкова М.Ф. Луций Анней Флор — историк Древнего Рима. Воронеж, 1977, с. 3 и след.

[504] Syme R. Tacitus. Oxford, 1958, v. II, p. 621 f.; Кнабе Г.С. Корнелий Тацит. М., 1981, с. 54 и след.

[505] CIL, X, 1154; 1403; 1612; 3898; 3924; 3937.

[506] Liv., XXIII, 7—10.

[507] Эти сведения Веллей Патеркул заимствовал из «Анналов» Гортензия (II, 16, 3). Возможно, один из этих сыновей, П. Магий, упомянут Цицероном как народный трибун 87 г. до н.э. (Cic. Brut., 179). Наличие Магиев в Экулане засвидетельствовано надписью, где упомянут кваттуовир М. Магий Сур (CIL, 12, 1722). Другой Магий из Экулана, М. Магий Максим, при Августе дважды был префектом Египта (CIL, IX, 1125). Согласно мнению И. Ланы (Lana I. Velleio Paterculo o della propaganda. Torino, 1952, p. 61), поддержанному Ж. Эллегуаром (Hellegоuarc'h J. Velleius Paterculus. Introduction. P., 1982, p. X), дедом Веллея Патеркула был М. Магий Максим, а не Нумерий Магий.

[508] Caes. B.G., I, 24—26; Cic. Ad Att., IX, 7, 2.