Память земли: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Девочки, гопака!

Никто мигнуть не успел, как Зеленская и сама Фрянчиха очутилась в кухне, на горячей плите, затопали туфлями, осыпая кирпичи с кусками беленой глины.

выкрикивала Фрянчиха под одобрительный свист гостей и напирающих из коридора любопытных. А под Дарьей Черненковой табурет ходил, точно живой: над людьми вспрыгивали в танце Дарьины плечи, грудь, могучие, обтянутые шелком бока и бедра.

— Давай, давай, чем бог послал! — подбадривали снизу.

— У нас, товарищ председатель исполкома, — кричал на ухо Орлову дед Лавр Кузьмич, — бабы как разойдутся, так, если летом на дворе дело, и на крышу танцевать лезут, сатанюки! Ей-богу. А какая, вроде Дашки Черненковой, гладкая, верхи вскочит мужчине на шею, зажмет ему этими вот местами мордасы и выкаблучивается там для смеху — не скинешь. Станичное гулянье, товарищ председатель!..

— Умеет повеселиться русский народ, — без большой уверенности заметил Орлов почтительно подсевшему к нему Ивахненко и поднялся, отыскивая глазами папаху и пальто. — Выйдемте на пару минут, — официальным тоном сказал он Щепетковой, — у меня к вам разговор есть.

Глава вторая

Из Сталинградской области, от Потемкинской и Верхне-Курмоярской станиц, течет Дон вниз, к Цимле, широкой долиной — займищем. Веснами долину целиком занимает взбухающая река, разбрасывается шириной на десять, а то и на пятнадцать километров. Будто в искупление нищенской сухости степей, обступивших займище с востока от Сталинграда, а с северо-запада — от Средне-Русской возвышенности, все здесь до заморозков зелено, до отказа напоено водой оставшихся после разлива озер, ериков, проток, лопатин, не пересыхающих ни в какую жару.

Староказачьи, теперь колхозные и совхозные, станицы лежат и по левому, низкому, берегу, но чаще оседлывают высокий, правый, сплошь покрытый виноградниками и садами яблонь, жердел, слив, алычи, тютины. Дома в большинстве двухэтажные. Первый этаж — низы — каменный; второй — верхи — деревянный, обшитый шелевкой, опоясанный балкончиками на тонких столбах. В половодье там, где улицы лежат в низинах, первые этажи до самых потолков заливает вода, а когда разлив спадает, освобожденные низы снова обживаются. Они все лето хранят запах Дона, похожий на запах разрезанного арбуза, и в палящий августовский полдень хорошо там — в сырой сумеречной прохладе — подремать вернувшейся из садов хозяйке.

Каждый год перед Первым мая верхи мажут охрой, а чаще синькой или присиненным мелом, отчего весь дом приобретает весенний, небесно-голубой вид.

За послевоенную пятилетку улицы переполнились стрекотом мотоциклов. Всякий хозяйственный мужчина, особенно из рабочих МТС, ездит на «ИЖ-2» и на работу, и в контору заверить справку, и даже на огород, устроив позади себя на резиновом сиденье супругу с ребенком, повесив на руль ведра, отсвечивающие на солнце блестящими цинковыми боками.

Казаки здесь еще с первых лет коллективизации смешались с приезжим народом, давно приобрели новые слова, привычки и одежду: в праздники городскую, в будни любую удобную для фермы или трактора. Конь вороной и девушка у плетня присутствуют только в стихах из местных газет и альманахов. Синие фуражки с красными околышами увидишь здесь лишь на артистах ансамбля донской песни и пляски, когда ансамбль приезжает на уборочную в клуб передового района. Само слово «казак» выветрилось из официального обихода, так как нигде никаких преимуществ не имеет, нив одном служебном документе не отражается.

И все же крепко живет здесь особенный, станичный дух. Легче работается тут вновь прибывшему секретарю райкома или директору виноградарского совхоза, если он казак. Даже не определишь, откуда узнают, а только обязательно явятся к нему через день-два какие-нибудь местные работники заготбазы или семфонда, переминаясь у стола, как бы между делом спросят:

— Это ваш папаша, Петро Ильич Гуров, в хуторе Богатыревом учитель?

— Он.

— А мамаша нижне-терновская?

— Терновская…

— Ага! А мы ж думаем: какой это до нас Гуров прибился? Ну, значит, мы, собственно, так. — И попятятся из кабинета.

А через неделю весь район знает, кто такой Гуров, и любой старожил изо всей силы старается не подвести человека. «Наш!..»

И не только природные рядовые станичники или районное, среднего полета, начальство уважает свой родовой корень. Нередко какой-нибудь ученый-мелиоратор из Новочеркасска, а то и приехавший со студентами на промеры Дона профессор гидрологии, если зайдет разговор, не без гордости сообщит о себе:

— А как же? Казак! — И, поправляя пенсне, явно щеголяя, добавит: — Потемкинский юрт, хутор Чаусов. На виноградах вырос…

О виноградах говорится не зря. Одно слово — цимлянские! На десятки километров тянутся они вверх и вниз от Цимлы — и по-над самым Доном, на кремневатых обрывах, и возле отдаленных хуторов, вдоль многочисленных ериков, что стекают к займищу.

Колхоз имени Щепеткова стоит у Лебяжьего ерика. От Лебяжьего, четко видные с хуторских бугров, водяными тропами отходят к Дону еще три: Зеленков Большой, Зеленков Малый и Голубенков. Разливаясь к апрелю, Дон накрывает собой ерики, вплотную обступает колхоз Щепеткова. От стариков до пионеров все тогда на баркасах. Словленные баграми, темнеют вдоль берега коряги, стволы верб, груды камышового плава. Это работа женщин и девчонок; мужчины на рыбалке. С десяти — двенадцати лет каждый малец здесь рыбак. Не у берега, а далеко на быстринах орудует с отцом или сам, один, накидной сеткой, чтобы насолила мать подледной рыбы, вывесила на ветерке, покамест погоды для малосола холодные и муха не садится.

Валом идет разлив. Мутно-рыжая, густая от размытых почв вода с шорохом, со всхлипами несет на себе площади льда, острова камышей, копицы сена, смытые в верховьях, а то и собачью будку с уцепившейся на крыше собакой…

Перед спадом Дон умиротворяется. Густая муть становится илом, оседает на луга, на огороды, и даже стволы зацветающих в воде яблонь стоят, как в сапогах, в налипшем черноземе.

Говорят: река напоит, река и разорит. Насчет разора произносится так, для складности. Крепко живет здесь, на воде, народ. Вековой завистью завидуют кореновцам соседи-хохлы — жители степных засушливых хуторов. На языке райкомов-райисполкомов те хутора аварийные. Несмотря на упорный труд, на высокую агротехнику, систематически остаются степняки без урожаев; через два года на третий держатся одним энтузиазмом…

А возле воды, даже и произойди любая неполадка в колхозе, каждый человек обернется своим приусадебным участком. Плюс к трудодню всегда водится здесь копейка, на чердаке — «сушеная фрукта» для базара, под полом — собственной давки вино. И не одного, а двух-трех сортов, чтобы с толком обмыть и семейное торжество и всякий праздник, помеченный в календаре красной цифрой. Под Октябрь, под Восьмое марта женщины, изменив старине, приурочив гулянки к новым датам, устраивают рядины. Жженой пробкой малюют себе усы и в мужниных брюках и фуражках, в вывернутых шубах высыпают на улицу, поднимая вверх дном хутор, наводя панику на собак. Толпой вваливаются в любую хату, еще за калиткой отплясывают, заводят песни. Поют не абы как — горланя… В пении тут понимают, на строгом учете лучшие голоса: альты, тенора, подголоски. Пьют тоже здорово, с душой — и мужчины и равно, если не больше, их жены, особенно на хорошей, на широкую ногу размахнувшейся свадьбе.

Председатель райисполкома Орлов едва протолкался со Щепетковой из светлого зала в сени, забитые до отказа толпой. В сенях темно, не разобрать, где свои, где начальство, — и народ, как на рубке дров, крякал, насмерть зажимал выходящих; а навстречу, во всю силу работая спинами и животами, протискивались с улицы новые, мели полами кожухов по расставленным на сундуках мискам с холодцом, с жареным и вареным мясом. Толпились и на морозе, на балконе, облепляли окна, разглядывали сквозь стекла гуляющих, а если кто заслонял окошко, ему барабанили, и он, как положено, отодвигался. Для всех же свадьба!..

Вырвавшись, Орлов передохнул. Он оправил хромовое скрипучее пальто, перекрученное на нем, как хомут на падающей в кювет лошади, прошел до конца квартала, остановился, ожидая дежурившую на той стороне дороги, рванувшуюся к нему «Победу». Шофер откинул дверцу, и в кабине ярко вспыхнул свет. Настасья Семеновна зажмурилась, чувствуя, что у нее кружится голова, что ей весело стоять на морозе, в распахнутом кожушке, в неповязанном, брошенном на плечи шарфе. На ее ногах были не валенки, а лаковые тесные туфли на высоких тоненьких каблуках; под ними остро хрустел лед, а когда нога залезла в снег, Настасья Семеновна по-женски, по-праздничному свободно оперлась о руку Орлова и, смеясь, стала отряхивать чулок варежкой.

— Мне председателя сельсовета надо, — не обращая внимания на ее смех, сказал Орлов. — Между прочим, что ж это он? Хозяин советской власти, а на свадьбу не явился!