Память земли: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все шло как положено. Настасья Семеновна словно со стороны смотрела и на себя, и на все вокруг, понимая, что люди на свадьбе должны веселиться. Сама же, абсолютно потеряв хмель, думала о сообщении Орлова. Еще совсем не представляя как, она уже знала: решение будет выполнено, а вернее, как принято в стране со всякими серьезными решениями, перевыполнено. Знала, что она, председатель колхоза, свершит для пользы дела все, что от нее потребуется, пойдет, если надо, против этих гуляющих сейчас людей. Они, как и год назад, балагурят о выселении, а команда уже дана, скоро станет для них фактом.

в шаге от Щепетковой подтягивали женщинам девчата, разомлевшие, бордовые, будто из бани. Пухленькая Мила Руженкова, такая же светленькая, как и Люба, отбивалась от ухаживаний пожилого черноусого красавца Ивахненко, супруга которого, по-соседски помогая Фрянчихе, поминутно отлучалась из зала. Под жгучим взглядом Ивахненко Мила испуганно и счастливо хихикала, толкала локотками соседок, визжащих при каждом движении запрятанных под стол рук отчаянного на выдумки Мишки Музыченко.

Щепеткова переводила глаза на бригадиров, определяла, кто из них окажется настоящим ее помощником, кто вздумает кобениться и его надо будет ломать, портить с ним отношения; а кто — ни рыба ни мясо — попросту растеряется. До своего председательствования Настасья больше, чем теперь, уважала мужчин, находилась под общебабьим гипнозом, который заставлял при слове «мужчина» представлять что-то решительное, прочное. Теперь же она знала, что сила человека не в широкой спине, не в хриповатом басе. Сейчас все они герои, эти выпившие и потому лихие бригадиры. Сидя уже отдельно от жен, они в полное свое удовольствие наливали друг другу, закусывали вяленым чебаком.

— Правильный у тебя, Митрий Лаврыч, чебачок! Это ж ты еще в марте с-подо льда ловил?

— Не трожь Митрия Лаврыча, пей.

— Нет, нехай скажет — с-подо льда этого красавца?

— Пей, построим море — не такого уловим! Поставишь вентерь — и тяни готового балыка, а хошь — консервы с картиночкой… Только там, на стройке, девчат приезжих богато — оглядайся, еще чего не слови!..

Дарья Черненкова презрительно глянула на бригадиров:

— Ловить бы вам… тьфу! Развезло их, хоть по домам уже волоки. — Раздвигая могучим животом их головы, она потянулась через стол к Мишкиному аккордеону, рванула его со степы, зыкнула мужчинам: — А ну, ловители, вставай! Ну! Михайло, сербиянку.

«Не буду сейчас говорить Дашке. Еще вообразит, что из зависти гарцевать ей мешаю», — решила Щепеткова, глядя, как Дарья сдернула с табурета плечистого Ивахненко, затопала вокруг. Ивахненко, выжидая в музыке такта, едва пошевеливая приподнятыми руками, стоял, точно перед набирающим ход поездом, будто примеряясь, как вскочить на подножку. Зеленская с места, как запущенный мотор, пошла перед Дарьей, отбивая кавалера; обе навыпередки шли перед ним, но он все стоял, оглаживая под музыку вправо и влево усы над красной сочной губой.

— Работать надо! — всерьез раздражаясь, кричали ему мужчины. — Ишь, баб выпаривает.

— Эт им соревнование, — подмигивал Ивахненко в толпу Миле Руженковой. — Ихнее дело такое.

Зеленская умерла бы, но Дарье не уступила. В старом, латаном-перелатанном платьишке вдова зоотехника колхоза, убитого в звании лейтенанта еще под Курской Дугой, мать четырех ребят, она танцевала не только ногами, но и раскрытыми ладонями, шеей, бумажной розой, ожившей в ее волосах, летящей по воздуху.

— И-и-го-го! — подражая взыгравшему вдруг жеребцу, заржал Лавр Кузьмич, под хохот зрителей скакнул вперед. Выстукивая деревянной ногой, он двинулся на Зеленскую по-стариковски чопорно и галантно. Мария отцепила от волос, кинула ему розу, поднырнула под его расставленные для объятия руки и выхватила на круг невесту. Та попятилась, но ее пнули сзади:

— Выходи, а то, может, хро́мая.

— Покажись им, Люба, какая хро́мая, — толкала племянницу перед собой тетка Лизавета и, длиннолицая, как лошадь, топталась по кругу, не умея попасть в такт.

— Лизавета, ходи! — гаркнул Андриан Щепетков. — Мы тебя еще замуж выдадим!

— Я б за деда Фрянскова пошла, да он, дьявол, женатый.

— А я назло сто лет еще не помру, — смеялась захмелевшая бабка Фрянскова, начав во хмелю слышать, отмахиваясь желтой, точно куриная лапа, рукой.

— Лично выдам! — гремел Андриан. — И Зеленскую выдам. За них вот! — Он показывал на командированного, который, ничего уже не понимая от выпитой водки, блаженно жмурился сквозь стекла пенсне, пятясь от Дарьи и Зеленской, уже минут двадцать шедших вприсядку.

— Хватит, чертовы бабочки. Изойдетесь же! Да остановите их, пропадут! — суетился Лавр Кузьмич, а сам в такт аккордеону во всю силу колотил деревяшкой об пол.

затянул за столом Андриан Щепетков, приглашая глазами голосистую Настасью Семеновну. Отставший от танцев Ивахненко, а с ним дед и отец Фрянсковы запасли воздуха, низко загудели.

— Трошки ниже, — одернул дед Фрянсков Фрянскова-отца, подтолкнул Щепеткову: — Давай, Настасья Семеновна, не обижай.

Зеленская и Дарья, отирая пот, протискивались к поющим. Андриан закинул назад голову, его мутные от вина глаза будто светлели, из груди все гуще текла октава. Андриан не разворачивал еще полного запаса, расчетливо сдерживал себя до поры. Включались новые мужские басы, тоже пока лишь на четверть мощности. Песня затевалась всерьез, с каждой секундой все вольнее плыла сквозь двери, сквозь стены на улицу, к просторному небу в звездах:

Глава третья

В первое утро новобрачные спали под огромным ватным одеялом, сшитым из синих и красных обрезков ситца. Свое семейное многолетнее одеяло дала им Фрянчиха, а сама укрылась с мужем на кухне снятой с сундука рядниной. Новобрачным отвели зал.

За окнами было еще черно, когда Люба увидела в кухне свет коптилки. Фрянчиха разводила на листе дикта глину, вмазывала в печь кирпичи, выбитые в танцах. Гора свадебных мисок и кастрюль была уже составлена для мытья. Рядом с Любой дышал во сне человек. Василий. Люба всегда видела его лицо осмысленным, живые твердые губы говорящими, а сейчас все это было смято, сдвинуто вбок подушкой, тупо. Обрадованная, что надо помочь в уборке и, значит, можно немедленно встать, уйти от этого спящего рядом человека, Люба соскользнула на пол, вольнее вздохнула. Она достала из-под кровати, из своего чемодана, старую юбку, рабочую блузку с билетом в кармане. Люба была из тех комсомольцев, что обязательно держат при себе комсомольские билеты.

— Чего не зорюешь? — шикнула на нее Фрянчиха.

— Посуду банить, мама, — в первый раз назвала так свекруху Люба.

Сразу обмякнув, Фрянчиха зашептала: