Кладет кнут на колени, достает кисет, газету, спички, сворачивает «сигару», закуривает и снова машет кнутом:
— Поехали!..
Это какие-то мальчишки дразнятся.
Конек привычно трогает.
А вот и еще какой-то старик идет навстречу… Он, кажется, подвыпил… останавливается, обмахивается шляпой. Дед Котруц натягивает вожжи, и прохожий заводит с проезжим неспешную, как на завалинке, беседу.
— Будь я на месте председателя, — говорит он, тыча пальцем в произведения Константина, — я выдавал бы их вместо денег. Или, скажем, вместо двух килограммов пшеницы на трудодень получай два транспаранта… вот, например, этот… Что здесь написано? — Он достает из кармана огромные очки. — Ага! «Тот, кто утром не вставает, никуда не поспевает!» А что! По существу правильно… Я бы у тебя, по блату, самому себе взял, только, во-первых, у меня уже есть такой, а во-вторых — моя баба встает раньше меня.
— Выбери что-нибудь другое…
— А куды мне их? Молиться — не годится, а горшки покрывать — велики. Разве что… заместо калитки. Нет, Котруц, ищи кого-нибудь другого. Хоть к Фетеску поезжай… они новый дом построили, там твой товар пригодится.
— Позавчера взяли.
— Так ведь не все, правда?
— Откуда…
— Ну вот видишь… Потом еще в школу: забор там длинный, можно еще что-нибудь сбагрить.
— Не получится. Директор не разрешает.
— Ишь ты, интеллигент! А кто он такой, чтобы не разрешать?
— Рвет, ломает, выбрасывает… Говорит, что его не интересуют художества Игната Исидоровича. Говорит, что у них есть свои художники, и пусть товарищ председатель не беспокоится… Говорит — пусть ваш председатель у себя дома развешивает халтуру, а нам, дескать, самим лучше знать, какие лозунги нужны школе.
— Ты считаешь, директор больше председателя?
— Больше или не больше, а в школе он хозяин.
— Мда… На пенсию тебе скоро?
— Есть еще…
— Но ведь ты только на два года младше меня.
— Это — если по правде. А по документам — на шесть.
— Как же так выходит?
— Да так… молод был и глуп. Хотел, чтобы невеста… это моя-то баба… думала, что я такой же молодой, как и она. Ну, взял и подчистил в метрике год рождения, представляешь? А теперь отдуваюсь — вожу эти клятые иконы…
— Фью-у! — свистит старик. — Ну что ж, поделом тебе. Согрешил — кайся.
Он надевает шляпу и идет своей дорогой.
А Котруц едет дальше… где у колодца в тени постоит… где приметит на заборе полуоторванный или выцветший от дождя призыв и тут же заменит его новым: «Если мамалыгу ешь — кукурузу выдь прорежь!» Таким манером он выезжает на окраину села, дальше — неоглядное чистое поле. Ничего не попишешь, придется поворачивать оглобли. Будь на дворе весна, можно было бы использовать транспаранты, скажем, как щиты для снегозадержания. Но сейчас лето… Постой, постой… а что это за машина у забора? И водителя в кабине не видать… Вот прекрасный случай избавиться разом от всего груза!
— Машина не наша, — вслух рассуждает дед, — пускай увозит эту агитацию в другое село…
Он сгребает несколько транспарантов и, поднатужившись, перебрасывает их в кузов машины… Вот так!
— Ах, туда-сюда, в хвост и в гриву!.. — из кузова сердито поднимается во весь рост разбуженный шофер и мощным броском переправляет транспаранты обратно. — Я тебе задам, старый хрыч! — и грозит кулаком. А кулачище у него — врагу не пожелаешь!
Делать нечего. Пристыженный и приунывший Котруц, потирая ушибленные места, кое-как складывает свой товар, хватает вожжи и, оглянувшись на машину, чмокает губами: