— А назад?
Мария задумывается: действительно, как же немцу назад?
А старик еще подначивает:
— Молчишь?
Словно в ответ ему из кукурузы доносится жалобное мычанье коровы, и, сняв с дерева косу, старик выходит из ворот.
Спускается ближе к реке, выбирает место, где трава гуще, косит.
Косить косит, а еще и на небо косится.
— Слушай, — кричит он вдруг в сторону дома, — думаешь, сегодня прилетит?
Сноха у ворот безнадежно машет рукой:
— Третий день как нет! Откуда мне знать?
— Да, верно, — поникает старик.
— Идите есть, — зовет она. — Ведь с утра маковой росинки во рту не было!
Он не отвечает, косит.
Тонко посвистывает коса: циу-циу.
Опять мычит Флорика, и старик, отложив косу, набирает большую охапку травы и тащит к кукурузе.
Там страшная духота, тучи мух и слепней вьются над коровой. Старик бросает траву и ведет корову на край поля, к кустам, отбрасывающим жалкую тень. Он привязывает ее к кусту, приносит траву, долго смотрит на сбившихся в кучу овец, изнемогающих от зноя. Круто поворачивается и идет к дому.
Рыщет по двору, заглядывает в сарай, наконец подходит к ограде и начинает раскачивать колья.
— Зачем ломать? Забор-то и так пострадал, — удивляется сноха.
Он молча взваливает на плечо четыре кола, берет с завалинки топор.
— Есть будете или как? — кричит она.
Старик исчезает в кукурузе, выныривает оттуда, набирает охапку сухих ивовых прутьев из ограды, уносит в долину, и так несколько раз. И все — молча.
— Господи, упрямый какой! Весь в сына! — чуть не плачет Мария. — Разве я виновата, что фрицы повадились к нам?
Из кукурузы доносятся удары топора.
— Что он задумал? — удивляется сноха.
Берет черпак, наполняет кринку борщом, отрезает ломоть мамалыги.
— Совсем остыла…
Заворачивает мамалыгу в полотенце, прихватывает ложку и миску, выходит из ворот и спускается в кукурузу.
Старик уже вбил три кола вокруг овец и загоняет в землю четвертый.
— И что это будет? — спрашивает она.
А он уже выводит меж столбами плетень, устраивая таким образом обору — загон для скотины.