И все вместе рождают буйную, яростную, светлую музыку — знаменитую молдавскую сырбу.
— Разыгрались? — Аристел опускает тромбон. — А теперь давайте…
— Едет! — маленький Кирикэ указывает колотушкой в сторону приближающейся телеги.
Музыканты вскакивают, переглядываются, бегут.
Телеги не видно.
На этот раз они усаживаются на лужайке, окруженной высокими кустами шиповника.
— Раз… два… три!
Звучит другая мелодия, нежная, томительная, протяжная. Это старинная дойна. Музыканты играют, закрыв глаза, позабыв обо всем на свете, и, конечно, не замечают, как приближается и останавливается в кустах лошадь с телегой.
«Хватит!» — раздается неожиданно чей-то властный голос.
Музыканты вздрагивают, но продолжают играть.
«Хватит, сказано вам! — настаивает голос — Возвращайтесь!» — Он доносится из рации, лежащей в телеге.
— Нет, Лисандру, — возражает Кирикэ, — у нас репетиция.
«Да?» — в голосе появляется ирония.
— Да! — решительно отвечает волынщица Каталина и, бросившись к рации, переключает какие-то кнопки.
Музыканты снова начинают играть.
Теперь голос им не мешает. Зато, как по волшебству, включаются все сельские динамики, и из них льется чарующий, властно овладевающий сердцами напев дойны.
Замер с поднятыми руками дирижер у Дома культуры.
— Они…
Оцепенела женщина, доившая корову во дворе.
— Они…
Застыла, как изваяние, юная девушка в окне.
— Они…
Окаменел парень, возившийся в моторе своего грузовика.
Заслушался у рации в правлении дед Лисандру.
— Красиво… — мечтательно говорит кто-то из музыкантов большого оркестра.
— Безобразие! — взрывается дирижер. — Работать не дают! Все, фестиваль провален!.. Лисандру!
Сторож выглядывает из окна:
— Включать?
— Включай!
Динамик в телеге разражается чудовищным грохотом, визгом, треском, шипением, криками, вавилонской смесью речей на чужих языках.