И однажды, в пору ранней мокрой весны, Клара вдруг словно очнулась от долгого замутнения рассудка. Она увидела, что светит медное солнце, что текут веселые ручейки и что ей всего-навсего двадцать четыре года. «Ах! — подумала Клара. — Неужели я всю жизнь проживу так одинаково? — От этой мысли ей стало жутко и обидно до слез. — Что я видела? Что успела? Ничего. Родила сына, завела себе доброго мужа — и это все. Как убого и пошло! Стоило ли учиться, мечтать для того только, чтобы нянчить ребенка и ухаживать за скучным, занятым собой и своими делами, в общем-то чужим мне человеком? Неужели это все радости, какие отпустила мне судьба, столь щедрая ко многим?»
С удивлением Клара поняла, что глубоко несчастна. Коварная мысль, раз утвердившись в ней, лизнув змеиным жалом, стала постепенно разрастаться, пухнуть все новыми и новыми кольцами. Теперь — стояла ли она в очереди за мясом, бродила ли без цели по светлым обнаженным улицам, тащила ли в ясли упирающегося Алешу — знобящее сожаление о том, что понапрасну проходят ее молодость и свежесть, как песок сквозь пальцы, просеиваются лучшие очаровательные дни жизни, не отпускало ее почти ни на минуту. Это было как наваждение, как болезнь. Федор, любимый и любящий муж, стал вызывать в ней глухое опасное раздражение. Не раз она ловила себя на страшном желании подкрасться к нему сзади и стукнуть чем попало изо всей силы по его склоненной над чертежами башке. Стукнуть так, чтобы он обязательно расквасил себе лицо о стол. Ох, как гадко саднило ее возмущенное сердце. Она сама себе сделалась противной. «Он-то в чем виноват? — убеждала себя Клара. — Обычный, конечно, серенький человечек, старается достичь каких-то высот, чтобы получше устроить мою и свою судьбу. Я сама выбрала его из множества других, возможно не лучших. По крайней мере, Феденька не буян, не пьяница, не бабник… Боже мой, но как же он непростительно скучен и отвратителен с этой своей вечной гримасой заботы и доброты на лице. Как мерзко он знает все наперед… И вот я, юная, красивая, интеллигентная девушка, с каким-то предназначением и тайной — я же чувствую это! — должна провести с ним, именно с ним, долгие-долгие однообразные годы. Почему? За что?..»
Был апрель с его возбуждающими ветрами и пронизывающими оттепелями. Клара с горя купила себе итальянские сапоги за сто рублей и джинсовый костюм. В новом умопомрачительном наряде она шлепала по лужам и дерзко заглядывала в лица прохожих. Она стала принимать приглашения знакомых парней, ходила в кино, в театры. Один раз побывала в ресторане вдвоем с мужественным спортсменом южного происхождения по имени Гога. Расплачиваясь, тот достал из кармана пухлую пачку червонцев и нарочно затягивал процедуру. «Сволочь, — думала Клара. — Какая сволочь! И сколько у него денег. А у моего милого мужа, который не сволочь, денег хватает от получки до получки». Гога оставил на чай официанту пять рублей и мигал Кларе красноречивыми коровьими глазами. «А что? — жалела себя Клара. — А почему бы и нет?»
Гогу она смертельно оскорбила, не поехав с ним куда-то «в чудесный трехкомнатный кооперативец». Гога воспринял ее отказ, как проявление оголтелого цинизма, свойственного, по его мнению, очень многим московским женщинам.
Федор ничего не замечал. Чем дальше он продвигался и чем достижимее казалась ему цель, тем ласковее и расторопнее он становился. Кларе он иногда представлялся черным маленьким трудолюбивым паучком, сплетающим какую-то бесконечную паутину. «Вляпалась, вляпалась, — твердила она на все лады. — Пропала жизнь! Нет счастья и не будет никогда».
Это состояние тихого иссушающего бешенства прошло так же неожиданно, как и возникло, никак внешне не проявившись, но в душе Клары оно оставило груду развалин, все там переломав и изгадив. Наступил спокойный период — лето, осень, — когда опа по-прежнему с увлечением работала в библиотеке, выхаживала от разных гриппов и воспалений маленького Алешеньку, стирала, готовила еду, каждую субботу навещала родителей — была весела и безмятежна.
Про себя же Клара твердо решила, что как только представится случай, она переменит свою судьбу. А если сильно ждать, случай рано или поздно представляется.
Представился он и истомленной ожиданием Кларе, и уже она не прозевала. Случай подвернулся ей прямо на улице. Молоденький капитан, сияя белоснежными зубами и надраенными пуговицами, предложил ей помочь донести до дома тяжелую сумку. По дороге они разговорились — капитан оказался не только красив, но и чертовски умен. Он учился в академии и так и сыпал афоризмами и прибаутками, впрочем, вполне невинного свойства. Она охотно смеялась его шуткам. Ей нравилось, как он двигается — подтянутый, ловкий, — как слабым светом вспыхивает его улыбка. «Настоящий мужчина, — определила она. — Вот каким должен быть настоящий мужчина, а не таким вовсе, как мой домашний паучок».
Примерно через месяц они сидели в «Арагви», обедали. Капитан сурово, с достоинством объяснился в любви и предложил руку и сердце.
— Я не совсем свободна, — лукаво ответила Клара. — На мне муж и ребенок. Ты же знаешь…
Капитан еще более посуровел и стал таким, каким, вероятно, был бы в бою.
— Надо решиться, — сказал он, обжигая ее взглядом, полным пронзительного нетерпения. — Мы не дети, ты и я. Вопрос только в том, хочешь ли ты быть со мной, Клара. Все остальное несущественно.
Клара наслаждалась, томно поеживалась под его взглядом.
— Тебе легко говорить, а я с мужем пять лет прожила. Ничего плохого он мне не сделал. Почему я вдруг должна его бросить? А если он этого не переживет… Потом есть сын, Алешенька…
— Сына возьмем к себе. Ты не отвечаешь на мой главный вопрос — да или нет?!
Клара откинулась на спинку стула, глаза ее замерцали под цвет шампанского в рюмках.
— Ну хорошо. Будем играть в честную игру. Да, я ошиблась один раз, жестоко ошиблась. И не хочу ошибиться вторично. Второй муж — еще терпимо. Третий будет чересчур… И не вскакивай, не вскакивай! Тут не казарма. Сиди спокойно, милый, пей вино. Слушай. Слушай внимательно. Вернее, не слушай, а отвечай. Что ты мне можешь предложить? Какую жизнь?
Капитан покраснел, шокированный.
— Да, да, милый! Я не хочу менять одну кухонную плиту на другую. Пусть я даже люблю тебя — надолго ли? Надолго ли ты любишь меня? Любовь — неустойчивая штука. К сожалению, от нее излечиваются. С чем я останусь? И вообще, куда ты меня зовешь, студент академии? В Саратов? На Кушку?
Клара загадала, что, если капитан увильнет от прямого ответа, если начнет разводить лирическую бодягу, дело кончено. Она будет ждать другого случая.
— Я понимаю тебя, — глухо сказал капитан. — И также понимаю, что, может быть, совершаю большую ошибку в своей жизни. Пусть так. Я отвечу. Клара, ты будешь свободной, обеспеченной женщиной и сама будешь решать, как тебе жить… Зову я тебя не на Кушку, а в Ленинград. Я буду служить там. Конечно, военная служба такова, что не все зависит от меня.
Куда подевались его шуточки и усмешки. Покорный человек сидел перед ней и ожидал милости. Он был в ее власти — она этим упивалась.
«Смешной мальчик, — думала Клара, — ребенок с погонами. А ведь кто-то тебя, наверное, побаивается. Солдатики-то твои побаиваются, поди, когда ты на них покрикиваешь. Как чудесно покорить человека, который сам привык повелевать…»
Она мучила капитана целый год, то прогоняя от себя, то вновь приманивая, поддаваясь. К выпускным экзаменам в академии капитан был скорее похож на узника, ожидающего ответа на апелляционную жалобу, чем на перспективного молодого офицера. Разговаривал он с Кларой в основном междометиями, и в голосе его прочно утвердилась заискивающе-просительная интонация. «То ли еще будет, милый», — радовалась и гордилась собой Клара. Она чувствовала себя победительницей, воинственной амазонкой. Одна мысль не давала ей покоя. Почему же с Федором не получилось так, как с капитаном? Почему, несмотря на свою постоянную заботу о ней и сыне и добродушный нрав, он, в общем-то, так и не покорился ей. Нет, не покорился. Она не заблуждалась на этот счет. Федор любил ее крепко и настойчиво, но в чем-то главном оставался независим и тверд. За все годы он ни разу не повысил на нее голоса, не унижал упреками и подозрениями, и все же она бы не посмела вести себя с ним так, как с запутавшимся в сетях страсти капитаном. В чем дело?
«Ну погоди, паучище! — неистовствовала Клара. — Скоро ты спохватишься, скоро оторвешься от своих проклятых книжек. Шесть лет, шесть огромных, невозвратимых лет я на тебя потратила, паук!»
Все решилось в один день. Позвонил капитан, доложил, что экзамены сдал на отлично, и довольно твердым тоном, в котором слышались рыдания, сообщил, что купил два билета в Ленинград. Это, сказал он, его последнее решительное слово.
— Если последнее, — сказала Клара, — тогда прощай!
— Нет! — крикнул в трубку капитан.
— Если нет, — спокойно продолжала Клара, — тогда жди меня на вокзале. Я приеду прямо к поезду.
Федор на кухне подогревал вчерашние щи на ужин. Алеша пытался незаметно привязать ему сзади к ремню бумажный хвост. Мирная домашняя сцена. Клара запихала в два чемодана платья и все самое необходимое на первый случай. Документы положила в сумочку. Огляделась — не забыла ли чего важного. Нет, ничего ей не нужно в этом доме.