— Я принесу тебе пистолет, малыш, — сказала Наденька. — Он мне не нужен. Знаешь когда? Через два дня, в субботу. Ты жди. Обязательно жди.
Она спрятала в сумочку свои рубли.
— До свидания, Федор Анатольевич.
— С богом.
— До свидания, бельчонок.
— Тетя Надя, я буду ждать… и тот день, и другой, и третий.
— Не надо так долго. Я приду, как обещала.
От дверей она обернулась. Мужчина рассеянно вертел перед глазами пустую рюмку. Алешенька помахал ей, заулыбался, приподнялся на стуле.
«Как все просто, — думала Надя, идя по улице к метро. — Все просто у детей… Обида, радость — вспыхивают, как спички, и тут же гаснут. А у взрослых разве не так? У меня разве не так? Радость, горе — все эти пустые смены настроений, эмоции, страсти-мордасти. Довольно глупо, если хорошенько подумать. Если подумать, любую обиду можно развеять обещанием игрушечного пистолетика…»
На площади Ногина она села в автобус, втиснулась в душную тесноту, стараясь ни к кому не прикасаться и уже увлекаемая множеством чужих настороженных лиц, случайно донесшихся обрывков фраз. Внимание ее привычно рассеялось, взгляд вышаривал в тесноте таких же юных и сильных, как она сама.
«Зачем я пообещала прийти, — продолжала она размышлять с раздражением. — Очень надо! Какой-то случайный эпизод, что-то померещилось — и вот уж девушка готова к самобичеванию, к жертве. Нет, надо воспитывать в себе выдержку и достоинство… А этот-то Федор — явно принял меня за шлюху. Надо же. При его-то данных такие претензии. Фи!.. Бедный мальчик-бельчонок. Как же они живут, и где их мать, жена этого алкоголика? Тоже несчастная женщина. Наверное, вкалывает где-нибудь, пока муж пропивает денежки… Ну все, все. Про это забыть! Сейчас пообедаю, часок поваляюсь — и за английский. Узнала бы моя мамочка, как дочка начинает самостоятельную жизнь… До сих пор тошнит от проклятого портвейна».
Тут Наденьку совсем затолкали. Она отпихивалась от локтей, портфелей, зонтов, зыркала гневно глазами. Какой-то мужчина великодушно уступил ей место. «Вы бы, гражданин, лучше ту бабушку посадили. Она давно около вас теряет сознание», — сказала Наденька интеллигентному пассажиру… Последний раз ясно припомнились ей белая головка мальчика, улыбка его до ушей, рыбьи глазки мужчины и его железный клык — все, все, эпизод исчерпан. Больше ничего не будет…
2. СВЕДЕНИЯ О ФЕДОРЕ АНАТОЛЬЕВИЧЕ ПУГАЧЕВЕ
В жизни отдельных семей, как и в жизни целых государств, бывают долгие периоды равновесия, внешнего благоденствия, которые маскируют для стороннего наблюдателя глубоко и грозно идущие разрушительные процессы. Так было и в семье Федора Анатольевича Пугачева, женившегося, надо сразу отметить, по любви, как и должно жениться порядочному человеку, и многие годы пребывавшего в ослеплении многочисленными достоинствами своей супруги Клары. Это было хорошее, полноценное во всех отношениях время. Вступил в брак Федор Анатольевич на пятом курсе института, потом год отшарнирил на номерном предприятии и там же сдал экзамены в заочную аспирантуру. Работая и учась, он ухитрился состряпать диссертацию по теме, которая, в случае удачи, открывала перед ним блестящие перспективы. Однако защитить ее Федору Анатольевичу не удалось по причине чисто житейского свойства.
На третьем году их счастливого супружества появился на свет сын Алексей. Рождение сына Пугачев воспринял как праздник, ошалел от счастья и несколько дней, являясь на работу, никак не мог согнать с лица торжественную, словно пришитую к щекам улыбку, чем изрядно потешал своих более уравновешенных сослуживцев. Выносливости и оптимизму Пугачева в ту пору можно было позавидовать. Работа, диссертация, репетиторство (всего несколько часов в месяц), бессонные ночи с вопящим Сыном на руках, нагрузка по линии профсоюза (он был членом профкома) — все это, казалось, только добавляло красок в яркую палитру его суматошной, но четко сконструированной жизни. Худой, стремительный, не имеющий минуты покоя, Пугачев иногда чувствовал, будто взлетает и парит над изумительным миром, оглядывает его сверху, стараясь не упустить ни одной мелочи, потому что все в этом мире было ему одинаково дорого и ценно. Он наслаждался, впитывая в себя праздничную круговерть дней. Немаетно, толково, светло жил инженер Пугачев, хорошо зная, для чего тратит силы и какое будущее его ждет. Может, именно этим божественным знанием и искусил он пиковую злодейку судьбу. Может, вообще не стоит и опасно человеку так уж точно очерчивать и замыкать круг своих забот и устремлений? Не разумнее ли оставить в душе пустое место, этакую лужайку для отдыха, где можно прилечь и укрыться в случае негаданного поворота событий?
Любовь вытянула душу Пугачева в тугую звонкую струну, и подрезать ее легко было одним небрежным прикосновением.
Клара, жена его, произошла из семьи известных музыкантов и, естественно, сама музицировала с ранних лет. Окончила школу при Гнесинском училище, но дальше как-то не потянула. И слух у нее был прекрасный, и наследственное усердие к музыке, а вот не потянула. Не зажегся в ней какой-то необходимый огонек. В семье, где испокон веку, от прадедов люди всерьез занимались музыкой и привыкли гордиться родословными знаменитостями, отход одного из молодых членов семьи куда-то в сторону, к каким-то другим интересам, воспринимается огорчительно и с недоумением. Клару родители из последних сил тащили в музыку, нанимали ей лучших педагогов, уговаривали, умоляли, а когда поняли, что все старания тщетны и даже средней руки пианистка вряд ли из девочки вылупится, ничем не выразили своего неудовольствия и впоследствии только тайно переживали за неудавшуюся дочкину судьбу. Нет огня, таланта — что поделаешь, неоткуда и взять. На базаре не купишь и из фамильных воспоминаний не извлечешь.
Клара лет до четырнадцати росла девочкой болезненной, робкой. Училась хорошо, и у родителей не было с ней никаких хлопот. Разве что вовремя сводить к очередному врачу и тщательно следить за ее питанием. В девятом классе она расцвела, вытянулась, очень похорошела. И характер ее переменился. У нее, доселе замкнутой и молчаливой, появилось сразу множество подруг, в их большой четырехкомнатной квартире на Садовом кольце дрожали стекла от шума, смеха, постоянных телефонных звонков. Клара стала много времени уделять нарядам, выписала польский журнал мод. Научилась как-то неестественно хихикать и произносить длинные фразы почти шепотом, с многозначительным грудным придыханием. Однажды, собираясь на вечеринку и перетряхивая свою сумочку, она выронила на пол прямо перед изумленным отцом начатую пачку сигарет «Мальборо». «Ты разве уже куришь?» — спросил отец. «Да нет, папа, — отмахнулась Клара. — Просто сейчас модно носить сигареты». У нее появилась скверная привычка разговаривать с родителями снисходительно-насмешливым тоном, будто она от души сочувствовала их преждевременному, но, к сожалению, неизлечимому старческому идиотизму. «Она у нас очень ранимая девочка, — объясняла мать озадаченному супругу. — К тому же перенесла большое потрясение на заре жизни». Она имела в виду неудачу с музыкальной карьерой. Мать Клары подвизалась зав музыкальной частью известного театра, а отец был всего-навсего виолончелистом, поэтому объяснения жены он вынужден был принимать на веру. Окончив училище, Клара год пробездельничала, на робкие попытки выяснить ее планы отвечала дерзко и невразумительно. Частенько, когда она возвращалась поздно вечером, от нее попахивало вином. По телефону ей звонили солидные, хорошо поставленные мужские голоса, которые просьбу позвать Клару начинали с покашливания и редко здоровались. Один из звонивших как-то обратился к Клариному отцу со словами: «Э-э, любезный…» — после чего подзатравленный виолончелист сгоряча повесил трубку. Мужчина тут же перезвонил и сказал: «Э-э, любезный, нас, кажется, разъединили. Позови-ка, милый, Ларчонка».
Когда Клара первый раз не пришла ночевать, все прояснилось. «Девочке пора выходить замуж, — подвела итог зав музыкальной частью. — Иначе нам с тобой, Петя, придется нянчить чужого ребенка». — «Не чужого, а Клариного!» — осмелился внести поправку виолончелист, наливая жене третью порцию полезных капель Вотчала. В глубине души ему хотелось дочку нещадно выпороть, а потом посадить на некоторое время на цепь. Человека деликатного, тонкого, затурканного, его все чаще посещали мужественные мечты.
Однако Клара вскоре сообразила, что живет не совсем правильно, или быстро успела пресытиться первыми впечатлениями и радостями «самостоятельной» жизни. С помощью мамочки она устроилась на работу в районную библиотеку. Все чаще оставалась вечерами дома. Валялась с книгой в постели, непричесанная, неприбранная — хандрила. Жизнь семьи никак не задевала ее. Она не интересовалась успехами братьев, вполуха выслушивала бесконечные истории родителей о театральных интригах, прежде живо занимавших ее воображение. В библиотеке, кстати, она была на хорошем счету.
Особенно ей нравились люди, которые спрашивали у нее совета. Постепенно из таких людей составился как бы личный штат юной библиотекарши. Преимущественно это были молодые парни разных профессий, далеких от литературы, но, к чести Клары, она охотно помогала и пожилым женщинам, как правило, домохозяйкам. Начитанную девушку иногда искренне поражали их вопросы и просьбы, дышащие младенческим невежеством.
Зато кокетливые, самоуверенные девицы-студентки, всегда спешащие, взвинченные, выводили ее из себя. Часто она отказывала им в книжке, которая свободно стояла на полке, и почти никогда не пропускала во внутреннее помещение. Она прикидывала, чем уступает этим практичным молодым девицам, и большей частью находила, что ничем. Мысли об институте, о необходимости сдавать экзамены и, значит, заново штудировать постылые школьные учебники вызывали у Клары отвращение. «Потом, потом, — думала она. — Сначала надо как следует выбрать, оглядеться. Учиться никогда не поздно».
В те дни, похожие на сплошной затянувшийся предрассветный сумрак, Клара много размышляла, старалась различить контуры своего будущего. Так или иначе мысли ее и воображение сулили какой-то необыкновенный успех, всеобщее признание и бесконечное поклонение мужчин. Мужчины в ее мечтах были благородны и ничего не требовали, а только умоляли, сжигая и изматывая пламенем покорных очей. Ах, какие это были шикарные джентльмены, все как один — высокие, стройные, талантливые, остроумные, богатенькие, иногда одинокие, иногда бросающие ради нее толстых противных жен. Не всем, конечно, Клара отвечала взаимностью, многие отсеялись, а другие потихоньку начали сливаться в один обобщенный образ кавалера, достигший в конце концов такой убедительной реальности, что она легко могла бы узнать его в толпе. Про этого человека Клара знала решительно все. Высокий, безукоризненно сложенный, немного разочарованный в жизни темноглазый блондин с походкой Керка Дугласа. Работает он то ли в управлении Внешторга, то ли в космическом центре, во всяком случае, обладает неограниченными возможностями для устройства личной жизни. Обаятельный, но суровый, он до встречи с Кларой отклонил притязания нескольких знаменитых киноактрис, а в момент их знакомства переживает дикие угрызения совести: одна из его молоденьких поклонниц, доведенная до отчаяния его холодностью, отравилась газом. Сцену их знакомства Клара тоже представляла ясно, вплоть до того момента, когда она, трепеща, склоняла голову на грудь своего избранника после его страстного признания: «Как долго я ждал тебя, дорогая! Думал, что ты не придешь в мою одинокую жизнь!» Или что-нибудь в этом роде.
Появление в библиотеке Феденьки Пугачева, худенького, невзрачного студента, Клара, одурманенная сладкими грезами, сразу и не заметила, то есть заметила, разумеется, прибавление в отряде постоянных читателей, но не придала ему особого значения. Да и то сказать, трудно было представить себе человека, более несоответствующего вымечтанному ею образу. Первое — рост: Феденька вряд ли достигал стосемидесятисантиметровой отметки. Второе — внешность, абсолютно заурядная, оттопыренные уши, маленькие наивные глазки, чуть курносый нос — все лицо остренькое, будто он постоянно вытягивает шею, принюхиваясь к неприятным запахам. И третье — старенький, немодный пиджачишко на плечах, из-под которого топорщится давно не глаженная рубашка, да разношенные, плохо почищенные желтые полуботинки с тупыми носами. Такому кавалеру, чем влюбляться в изысканную Клару, проще было бы накинуть поясной ремень (самодельный он у него, что ли?) на крюк и, не умствуя, удавиться.
Тем не менее произошло обыкновенное житейское чудо. Не минуло и полутора месяцев, как Клара стала ходить за непривлекательным Феденькой, точно собачка за обожаемым хозяином. Кажется, он и не прилагал для этого особых усилий, если не считать самых первых дней, когда Пугачев, оттолкнув остреньким плечом остальных поклонников, часами простаивал возле Клариного стола, глядя на нее с тем выражением, с каким долго бредущий пустыней путник вглядывается в открывшийся передним оазис — правда ли? не мираж ли? Убедившись, что обмана тут нет, Федя Пугачев возликовал и в ту же минуту стал красноречив, как шаман. Он не давал Кларе ни минуты передышки, опутывал бедную длинными нитями бессмысленных горячечных признаний, подсовывал под ноги тяжелые кирпичи гигантских предложений, вводил в трепет шутовскими неожиданными выходками (как было, к примеру, с корзиной цветов, которую он вывалил на стол, не смущаясь довольно длинной очереди), пока наконец, сбитая с толку, задерганная им девушка не поняла, что ей уже не отвертеться, и не различила в его остреньком лице удивительную характерность пикирующего на жертву сокола. Он был соколом, ее милый Феденька, а не мокрой курицей… На все метаморфозы, повторяем, ушло около месяца, дальше роман развивался по самой традиционной схеме. Клара, полюбив, оказалась девушкой покладистой, незатейливой и не гордой (в том смысле, в котором иной раз называют «гордой» девушку, умеющую с изумительной быстротой сесть мужчине на шею). Она с удовольствием ездила к Феде в институт и подолгу дожидалась его у входа, нисколько не обижаясь, понимая, что у милого дел побольше, чем у нее; покупала ему сначала рубашки, а потом и все остальное, вплоть до зубной пасты. Федя жил в общежитии на Стромынке, он был не москвич, родители его проживали в Ужгороде. Впервые Клара заботилась о ком-то всерьез, и это оказалось очень увлекательно.
Родителям ее Федя пришелся по душе. Он был вполне самостоятельный мальчик с хорошим будущим, без всяких новомодных штучек-дрючек. Мать особенно устраивало, что в Москве он жил один. «Чем меньше чужой родни, тем спокойнее, — объяснила она мужу. — Иначе, знаешь, начнут ходить, просить…» — «О чем просить?» — не понял муж, и между ними произошла очередная громогласная сцена наставления на путь истинный задержавшегося в умственном развитии виолончелиста.
После свадьбы, устроенной в меру пышно, со вкусом, молодые некоторое время жили вместе с родителями Клары. И тут быстро обнаружилось, как бы сказать, некоторое расхождение во взглядах, привычках, образе мыслей нового члена семьи и Клариной мамы. Ничего серьезного не случилось, но появились мелочи, которые трепали нервы всем и каждому. Федор, например, не понимал, почему он после субботнего ужина должен смотреть вместе со всеми телевизор, и всячески уклонялся от заведенного порядка. Не мог взять в толк, почему каждый умывается своим личным куском мыла — и не дай бог по ошибке схватить чужое, хуже того, не мыло, а хотя бы полотенце. Не чувствовал, как неприлично лезть без спросу в холодильник и, не дожидаясь определенного часа, без конца жевать хлеб с маслом и колбасой. Не умел вовремя остановиться, увлекшись каким-нибудь спором, и отвечал Клариной маме резко, громко, убежденно, как привык в спорах, а иногда даже позволял себе иронизировать над ее замечаниями. Все эти штришочки, коих можно насчитать множество, допустимые среди близких, когда перепалки и вспышки лишь снимают усталость и не задевают души, в присутствии постороннего человека — в данной ситуации Федора — и чуть ли не спровоцированные им, создавали в семье напряженную, неспокойную атмосферу. Федор Пугачев, не умея разобраться в частностях, да и не считая это нужным, общую картину уловил и не стал дожидаться взрыва. Отправился в комитет комсомола, оттуда вместе с секретарем в местком, оттуда к коменданту общежития; короче, за один день он сумел выхлопотать себе комнатенку в секторе аспирантов. К вечеру следующего дня они с Кларой уже устраивали новоселье для друзей Федора. Вино лилось рекой, закуски было мало, многие перепились, орали «горько», танцевали до утренней зари. Кларе понравилось.
Больше всех переживал внезапный отъезд зятя отец Клары. Он успел привязаться к молодому человеку и полюбил, поздно вернувшись с концерта, распивать с ним вдвоем ночной чай. Квартира мирно спала, изредка выбредала на кухню сонная Клара, а они сидели и тихонько разговаривали обо всем на свете — о политике, о мироздании, о возможном повышении цен. Юноша умилял пожилого музыканта обширностью познаний и доброжелательностью оценок. В нем не было ни грамма скептицизма, он собирался жить долго и красиво. От бесед с зятем в душу музыканта вливалось умиротворение.
К моменту появления на свет Алеши супруги Пугачевы уже жили в однокомнатной квартирке на Ленинском проспекте, уютной, с кухней — восемь метров. На кухне Федор сколотил деревянный топчан, по образцу того, на котором спал в детстве, в Ужгороде, топчан застелили шерстяным чехлом, сшитым по специальному заказу в театральном ателье, повесили над ним репродукцию картины Кустодиева, и вот уже кухня стала второй комнатой, куда Федя после рождения сына практически переселился со своими учебниками.
Если бы Клара попыталась припомнить, как началось ее отчуждение от мужа, вряд ли она сумела бы назвать какой-нибудь отдельный эпизод или мало-мальски значительный разговор. Ничего такого и не было. Жизнь их катилась гладко, как умело пущенное колесо под гору. Она по-прежнему работала в библиотеке. Двухлетнего Лешеньку устроили в пятидневные ясли. Федор был занят по горло, весь его вид выражал одну ласковую просьбу: «Потерпи, Клара, еще немного потерпи». Он любил ее настолько мощной и ровной любовью, настолько был поглощен своими планами, что у Клары не возникало повода, подобно другим женщинам, хотя бы слегка поволноваться за свое будущее. Навещая родителей, она даже не могла сделать приятное любимой мамочке, выдумать какую-нибудь стоящую жалобу на мужа. Натыкаясь на ждущий взгляд матери, только и могла пролепетать: «Да вот, Федька опять полночи сидел на кухне, не выключал свет и мне не давал спать». — «Да что же это он, о себе одном думает!» — готовно взвинчивалась мать. Но обе понимали, что как-то все это беспочвенно, неубедительно.