Она протиснулась еле-еле со своими чемоданами. Федор вышел за ней на лестничную клетку, топал сзади по ступенькам. За ним неловко, громко смеясь, ковылял сын. А смеялся он потому, что папа был в фартуке и с бумажным хвостом.
— Вернись! — кликушествовал Федор. — Хотя бы на минуту. Кларочка, дорогая моя, ну хочешь… Ну хочешь, я не знаю что… Я не могу, Клара, вернись! Сейчас же вернись. Это же нелепо! Клара, это преступление! Я не знаю, как назвать. Ну, пожалуйста, Клара!
Внизу она зло, холодно бросила ему:
— Постыдись, Пугачев! Приди в себя. Соседи увидят.
У подъезда ее поджидало такси. Водитель открыл багажник и сунул туда чемоданы. Она сразу забралась на переднее сиденье. В последнюю минуту не выдержала, оглянулась. Федор в фартуке с растопыренными руками, с мгновенно постаревшим обвисшим лицом стоял, прислонившись к косяку двери, рядом подпрыгивал и весело махал ручкой Алешенька. Она послала им обоим воздушный поцелуй. Все. Точка. «Это трудно, — подумала она. — Но необходимо».
Через полтора месяца Федор Пугачев прислал ей на Ленинградский почтамт до востребования справку о разводе и небольшое письмо.
В ответ он вскоре получил коротенькую записочку.
Далее потекли безрадостные серые дни. Федор жил в постоянном возбуждении, готовясь к решительной борьбе за ребенка, которого твердо решил не отдавать Кларе. Он по-прежнему страстно любил ее, и любил сына, и думал, что если они оба исчезнут, то это будет конец всему. А пока мальчик с ним — еще ничего не потеряно. Клара, набегавшись и глотнув свободы, непременно вернется. В ее внезапную новую любовь он не верил. Ее молодость, думал он, потребовала свежих впечатлений, и она не устояла. Только и всего. Может быть, временный разрыв даже пойдет им обоим на пользу и сблизит их. Он не отвергал такую возможность.
Ревность не мучила его. Уход жены не вызвал в нем ни ожесточения, ни злости, но вверг в вязкую пучину расслабленности и равнодушия. Он вдруг потерял всякий вкус к любимой работе и к людям, которые его окружали. Подурнел, как-то ссохся, а временами точно заговаривался. На службе ему поначалу сочувствовали, пытались ободрить советами, но быстро отступились. Несчастье его утратило багрянец новизны, стерлось в памяти людей, а вот репутация неврастеника, человека, способного на возмутительную резкость и неожиданные колкие выпады, укрепилась за ним прочно и надолго. Его внутреннее зрение действительно приобрело какую-то сверхъестественную остроту, он точно, как опытный боксер, не примериваясь, находил уязвимые места сотрудников и лупил по этим местам без оглядки. За короткий срок много нажил себе Федор врагов, а друзей особенных у него и прежде не было, потому что все свои силы и привязанности он тратил на семью. Вскоре Федор Пугачев остался в восхитительном одиночестве: на работе его окружал туман неприязни, а дома — пустые стены. Сына он теперь забирал из садика только на субботу с воскресеньем. Многие из его коллег с тайным нетерпением поджидали, когда он соберется защищать свою диссертацию, чтобы там с ним поквитаться, с самодуром и хамом. Но тут как раз он всех надул. Как-то, спустя примерно полгода после рокового события, заведующий отделом Кирилл Кириллович Лаврюк, с которым они по-прежнему остались почти в приятельских отношениях, завел с ним разговор на эту тему. Пугачев строго его оборвал, сказав: «Охота вам, Кирилл Кириллович, заниматься всякой чепухой!» — «А что же не чепуха?» — изумился заведующий, второе десятилетие готовивший докторскую. «Есть дела поважнее», — ответил Пугачев. «Какие, Федор, опомнись?» — «А такие, что приличную обувь ребенку негде купить, хотя бы…» — с тем и покинул кабинет ошарашенного начальника.
Постепенно все вошло в нормальную колею. Федор Пугачев продолжал жить, работать, растить сына, которого Клара так и не удосужилась почему-то забрать. Может, она и не собиралась это делать. Скорее всего не собиралась.
Пугачев мрачно вглядывался в будущее, где ничто не радовало его взор. Он хорошо сознавал: то, что умерло, не оживает, а в его душе оборвалось и умерло такое, без чего жизнь превращается в унизительное однообразное животное ожидание приближающейся неизбежности. Лишь иногда что-то жалобно тенькало в его сердце, когда он замечал, как рядом поднимается, растет, набирается ума милый Алешенька, как голубеют его глазки, как трепещет он весь от многообразия каждодневных новых впечатлений.
«Отбери у меня сына, — трезво думал Пугачев, — и я умру».
3. СЫН ФЕДОРА АНАТОЛЬЕВИЧА — ТРУДНЫЙ РЕБЕНОК
Наводя порядок в письменном столе, Федор Анатольевич наткнулся на последнее письмо Клары, позапрошлогоднее. Ее редкие письма-записочки он специально не хранил, но и не уничтожал, хотя много раз собирался это сделать, чтобы не попались они на глаза Алеше, который читал уже вполне сносно. То-то был бы ему сюрприз — излияния беглой мамочки… В последнем письме, отправленном из Севастополя, было написано вот что:
Посылку она не прислала, а на письмо Федор Анатольевич не ответил. Он давно перестал отвечать на ее письма, не потому, что не хотел, а потому, что не знал, о чем ей можно написать. Прежняя жизнь давно для него кончилась, теперь Федор Анатольевич — ему так думалось — вряд ли по своей воле стал бы возобновлять какие бы ни было отношения с Кларой. Чувства его поутихли, залегли глубоко постоянной, но уже необременительной тяжестью. Нынешнее существование Федора Анатольевича, пусть неяркое и однообразное, требовало от него больших усилий. Простенькие житейские хлопоты, заботы о сыне, мысли о будущем каком-то переустройстве съедали его время с беспощадной неумолимостью. Изменилась система координат, в которой ему приходилось вращаться, но он не испытывал больше по этому поводу особого беспокойства. Если раньше его изматывали и сжигали дотла перепалки вокруг какого-нибудь талантливого инженерного проекта, то теперь не меньше сил и нервов тратил он на выяснение отношений с пенсионером Пименовым, который почему-то невзлюбил его и подозревал в том, что у него проживают жильцы без прописки. То есть он и еще во многом его подозревал, но остальные страшные догадки держал пока при себе. Пименов жил ниже этажом. Не далее как сегодня утром, проводив Алешу в школу, Федор Анатольевич собрался отнести и сдать посуду, коей у него накопилось предостаточно. Одними винными и пивными бутылками он набил здоровенный коричневый чемодан. В две вместительные авоськи и походный рюкзак Федор Анатольевич уложил крупные бутылки по 18 коп. за штуку и мелкую посуду — поллитровые банки от джема, литровые от огурчиков и майонезные колбочки. С трудом пробившись сквозь тяжелые двери подъезда, он и столкнулся нос к носу с товарищем Пименовым, будто нарочно остановившимся покурить возле дома.
— Пташка божия не знает ни заботы, ни труда, — невпопад поприветствовал пенсионер Пугачева, округляя глаза на солидные бутылочные запасы отца-одиночки. Согнувшийся под тяжестью посуды Федор Анатольевич меньше всего был похож на божью пташку, которая не знает труда и заботы.
— Что вам надо? — сразу пошел в наступление Пугачев. — Знаете, Пименов, у меня от вашего псевдонародного юмора изжога в натуральном виде.
— Изжога, может быть, у вас от чего другого, уважаемый Федор Анатольевич? Может, от этого самого?
Пенсионер Пименов был не простым пенсионером. Рассказывали, что когда-то в руках его была власть побольше той, которой он сейчас тешился. И сметен-то он был с высокой горы именно за злоупотребление горячительными напитками. Такой слух доходил до Пугачева, и он не преминул им воспользоваться.
— Вам виднее, — сказал он с деланным уважением, — у вас, конечно, опыт немалый.
— Кто вам такое сказал? — Пименов не смутился, но как-то подобрал свое тощее тело, будто нацелился на прыжок. — Как вы смеете намекать мне, заслуженному человеку?! Как смеете, я спрашиваю?
— Я не намекаю, а утверждаю.
— Ну, нечего сказать, выросла нам смена. Еле волокет свои бутылки — и тут же готов обвинять. Достойную вырастили смену, достойную.
— Я не собираюсь вас нигде сменять, — успокоил соседа Пугачев, — живите спокойно.
— Не собираетесь?
— Нет, не имею желания.
— А если бы желание появилось, сменили бы?
Пугачев, видя, что так просто ему от пенсионера не отделаться, опустил чемоданы на землю и спросил, строго глядя в пылающее жаром лицо Пименова:
— Хорошо, оставим это. Скажите мне лучше, товарищ Пименов, по какой такой причине я пользуюсь вашим повышенным вниманием? Чем я, так сказать, заслужил?
— А я вас насквозь вижу! — ответил прозорливый пенсионер, скорбно сощурясь.