Фомка медленно двигался прямо на Ефимова. И вдруг случилось нечто, перевернувшее все наши ожидания.
Вероятно, появление громилы испугало Дмитрия Панфиловича.
И вместо того, чтобы хладнокровно ждать, он вдруг шарахнулся как сумасшедший в обратную сторону, заорав во все горло:
— Держи, лови!
В один прыжок Фомка был у двери.
Словно стрела, Холмс выскочил из своей засады.
Но было уже поздно.
Выскочив за дверь, Фомка захлопнул ее за собой, и Холмс, не успевший остановиться, изо всей силы хватился об нее лбом.
Когда мы наконец вылетели на улицу, Фомка был уже далеко.
Мы видели, как, улепетывая, он запутался в шнурке, за который какой–то студент вел собачку, как вместе с собакой покатился кубарем, но это был лишь момент. Не обращая внимания на ругань студента, он снова бросился бежать и скоро скрылся из виду.
Волей–неволей мы возвратились назад.
— И надо же вам было завопить! — с упреком произнес Холмс, обращаясь к Дмитрию Панфиловичу, который уже давно оправился и принимал участие в погоне.
— Вам хорошо говорить! — воскликнул тот. — Вы–то привыкли к подобным похождениям, а я–то ведь в них впервые!
Делать было нечего: красный зверь исчез, и мы, поговорив несколько минут, возвратились домой.
VII
Все следующее утро мы по очереди провели в трактире напротив торговли Воропаева.
Очередь была моя, когда я увидел из окна Гаврюшку, выходившего из своего магазина.
Он долго торговался с извозчиком и наконец поехал.
Следом за ним поехал и я, и вскоре мы прибыли на Николаевский вокзал.
До ближайшего поезда, отходящего на Петербург, оставалось минут 20, и, увидев, что Гаврюшка Воропаев стал в очередь у кассы III класса, я приказал носильщику взять себе билет.
Дорога до Петербурга прошла незаметно, и так как я ехал во втором классе, то мне очень мало пришлось видеть Воропаева.
Однако в Твери на мое счастье мне удалось заметить, как он прошел на телеграф, и я, сделав вид, что тоже хочу подать телеграмму, успел прочитать, стоя за его спиной, то, что он писал.
Телеграмма была короткая.
Адресована была она в Петербург, в книжный магазин Пановой, служащему Серегину. И самый текст ее заключался в трех словах: «Приеду утром, встречай».
Телеграмма эта была настоящим кладом для меня. Теперь у меня был в руках хоть какой–нибудь ключ.
Действительно, по приезде в Петербург я заметил, как довольно молодой парень, одетый весьма прилично, подошел на перроне к Воропаеву.
Они поздоровались и, тихо разговаривая о чем–то, направились к выходу.
Сдав свой ручной сак с переменой белья на хранение, я последовал за ними, держась от них на довольно большом расстоянии.
Пройдя до Литейного проспекта, они свернули по нему направо, и скоро мы перешли Неву.
Сделав несколько зигзагов по узким переулкам Выборгской стороны, Серегин и Гаврюшка вошли в небольшой трактир, в котором главными посетителями, вероятно, были извозчики, так как рядом с трактиром помещался извозчичий двор.