Урания: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Не будем делать сравнений, они останутся слишком далекими от действительности. Весь свет земной науки – не более как слабый луч, пробивающийся сквозь двери неизвестного. Мы знаем, что все должны умереть, но мы этому не верим, да и как можем мы верить? Как можем мы понять смерть, которая есть лишь переход из состояния известного нам в неизвестное, из видимого в невидимое. Что душа существует, как сила – не подлежит сомнению. Что она составляет одно целое с организмом это мы можем допустить. Что таким образом разрушение тела – конечная цель.

– Но что будет с душой? Куда она девается?

– Большинство душ не сохранит своего существования. Из 1.400 человеческих существ, населяющих нашу планету. Но они неспособны логически размышлять. Что бы они сделали, одари их бессмертием, скажи на милость? Они напоминают желток яйца – они бессознательны, только в голове редких гениев порой мелькают гениальные мысли – словно частички водорода в капле воды, которую прибой потом уносит в море, где ее никогда не найти.

– Могут ли они переноситься из одного Мира в другой?

– Нет ничего труднее, как понять то, чего мы не знаем, и нет ничего проще того, что мы знаем. В настоящее время, кто удивляется тому, что электрический телеграф мгновенно переносит мысль человеческую через материки и моря? Кто удивляется, что притяжение Луны поднимает валы океана и производит приливы и отливы? Кто удивляется тому, что свет передается от одной звезды к другой со скоростью трехсот тысяч километров в секунду? К тому же, одни мыслители способны оценить величие этих чудес; профана же ничем не удивишь. Если, благодаря какому-нибудь новому открытию, мы имели бы возможность послать сигналы жителям Марса и получать от них ответы, то на другой же день три четверти всех обитателей Земли не нашли бы в этом ничего удивительного… Да, духовный силы могут перемещаться из одного Мира в другой, но не всегда, конечно, и не все без исключения. На это существуют законы и условия. Моя воля может поднять мою руку, заставить ее бросить камень при помощи мускулов. Если я возьму в руку гирю в двадцать килограммов, моя воля опять-таки подымет мою руку. Но если я захочу поднять гирю в тысячу килограммов, я уже не могу этого сделать. Известные умы неспособны ни к какой деятельности. Другие, наоборот, одарены гениальными свойствами. Моцарт шести лет поражал своих слушателей могуществом своего музыкального гения, а в восемь лет уже издал свои первых два сборника сонат, между тем как Шекспир, величайший из всех когда либо существовавших драматических писателей, до тридцати лет еще не написал ни одной пьесы, достойной его имени. Не надо думать, что душа принадлежит к какому-нибудь сверхъестественному миру. Ничто не выходит из области природы. Прошло не более ста тысяч лет с тех пор, как земное человечество вылупилось из хризалиды животного. В течение миллионов лет – первичного, вторичного и третичного периодов, на Земле не было ни единого мыслящего создания, чтобы оценить это грандиозное зрелища. Прогресс медленно развивал низшие души растений, животных и постепенно доводил их до высших степеней развития. Но человек лишь недавно существует на нашей планете Природа неустанно идет к усовершенствованиям. Вселенная вечно движется в прогрессу. Стремление к возвышенно – вот высший закон… Но все эти миры обитаемы в настоящее время, – прибавил он. – Одни на заре жизни, другие уже на закате. Например, в нашей солнечной системе Марс, Венера, Сатурн и некоторые из его спутников, по-видимому, находятся в море полной жизненной деятельности. Юпитер, как кажется, еще не пережил своего первичного периода, на Луне же, может быть, больше нет обитателей. Наша современная эпоха имеет столь же мало значения в общей истории вселенной, как и наш муравейник в сравнении с бесконечностью. До Земли существовали миры, населенные разумными существами. Когда наша планета испустить дух и последняя человеческая семья заснет последним сном на берегах последней лагуны океана, скованного льдом, бесчисленные солнца по-прежнему будут гореть в бесконечности. По-прежнему будет утро и вечер, весна и цветы, надежды и радости. Другие солнца, другие земли – другие человечества. Беспредельное пространство полно и колыбелей, и могил. Но жизнь, мысль, вечный прогресс – являются конечной целью мироздания… Земля – спутник звезды. И в настоящее время, и в будущем – мы граждане неба. Знаем ли мы это или не знаем, но в действительности мы жители звезд…

Так беседовали между собою молодые люди о том, что осаждало их помыслы. Когда случалось им придти к какому-нибудь решению, хотя бы даже неполному. Они искренно радовались тому, что сделали шаг к открытию истины, и потом могли спокойнее разговаривать об обыденных житейских предметах. Умы их одинаково жаждали знания. С чисто юношеским увлечением они воображали, что могут уединиться от окружающего мира, побороть человеческие ощущения, и в ментальном полете достигнуть звезды Истины, сиявших над их головами, в глубоких безднах бесконечности.

IV. Amor[32]

В этой жизни вдвоем, при всей ее прелести и задушевности, однако чего-то недоставало. Беседы о страшных тайнах бытия и небытия, обмен мыслей о сущности человечества, исследований о конечной цели мироздания, астрономического созерцания и эти размышления вслух, удовлетворяли их разум, но не сердце. Наговорившись досыта, сидя в беседке сада, откуда открывалась панорама громадного города, или в тиши библиотеки, ученый, мыслитель не мог оторваться от своей подруги. Они сидели молча, рука об руку, словно их притягивала друг к другу какая-то непреодолимая сила. Он любовался ею, смотрел ей в глаза, но словно боялся слишком долго подвергаться опасным чарам, и искал предлог, чтобы уйти, но тотчас же опять возвращался к ней, наслаждаясь этой живой поэзией – ее очами, горевшими небесным пламенем, ее идеальными устами, похожими на спелую вишню, ее нежной, прозрачной, как опал кожей, сквозь которую было видно, как переливается алая кровь. Расставшись, оба чувствовали какую-то странную болезненную пустоту, невыразимое томление в груди, точно порвалась какая-то связь, необходимая для их жизни – и оба только и мечтали о новой встрече. Он любил ее не для себя, а для нее самой любил, привязанностью, почти чуждой эгоизма, чувством, полным как глубокого уважения, так и горячей любви. Ежеминутно борясь с телесными желаниями, он сумел устоять против них. Но однажды, когда они сидели вместе на широком диване библиотеки, заваленном, по обыкновенного, книгами и листками, настала вдруг минута молчания. Молодому ученому приходилось прикладывать слишком мучительные усилия, чтобы устоять против непреодолимого влечения. Незаметно его рука очутилась на плече его подруги и почти в то же мгновение губы их встретились…

О, несказанные радости взаимной любви! Беспредельное упоение существа, жаждущего счастья, нескончаемые восторги воображения, сладкая музыка сердец – на какую эфирную высоту вы возносите избранников, которым дано испытать ваше высшее блаженство! Сразу забыв о житейских треволнениях, они уносятся одним взмахом крыла в волшебный рай, теряются в облаках и витают в блаженных областях страсти. Мир с его комедиями и пошлостями, более не существует для них. Какое благополучие! Они живут в сферах света, огня, как саламандры, как фениксы, сбросив с себя всю тяжесть земную, легкие как пламя. Они сжигают самих себя и снова возрождаются из пепла, всегда лучезарные, пламенные, неуязвимые, непобедимые…

Первые восторги, так долго сдерживаемые, повергли любовников в состояние экстаза, и на минуту они позабыли метафизику с ее загадками. Эта «минута» продолжалась ровно шесть месяцев. Самое сладостное, самое неумолимое из чувств – любовь – восполнило то, что было неудовлетворенного в их интеллектуальной жизни и сразу поглотило, почти уничтожило их жажду к знанию. Со дня этого первого поцелуя, Георг Сперо не только исчез совершенно из света, но и перестал писать, так что даже я потерял его из виду, не смотря на нашу долгую и искреннюю дружбу. Логики могли бы пожалуй вывести отсюда заключение, что впервые в своей жизни он был доволен и что он отыскал наконец решение великой загадки – высшую цель бытия существ.

Они жили той эгоистичной жизнью вдвоем. Жизнью которая, отделяя от нашего оптического центра остальное человечество, как будто это умаляет его недостатки и заставляет его казаться прекраснее. Наслаждаясь своей взаимной привязанностью, им казалось, что все вокруг – и природа, и люди поют для них неумолкаемую песнь счастья и любви.

Часто вечером они бродили по набережной Сены и задумчиво любовались чудными эффектами света и тени на парижском небе, столь прекрасном в сумерках, в тот час, когда темные силуэты башен и зданий вырисовываются на ярком фоне запада. Розовые и пурпурные облака, озаренные отблеском далекого моря, на котором именно в этот час отражается отблески исчезнувшего от нас солнца, придают нашему небу какой-то особый характер. Это не то, что неаполитанское небо, окаймленное на западе зеркалом Средиземного моря. Но парижское небо, может быть, еще превосходить красотою венецианское с его восточным бледным освещением. Иногда они направляли шаги к старинной части города, спускались по течению реки, минуя Собор Богоматери, черный силуэт которого проступал на светлом, лучезарном небе. Или, еще чаще, привлеченные прелестью заката и стремясь за город, они шли вдоль набережной до самых укреплений громадного города и доходили до уединенных местностей Булонского леса и Бильянкура, замкнутых черными холмами Медона и Сен-Клу – и всюду они созерцали природу, забывали шумный город, оставшийся позади, шагая рука об руку, нога в ногу.

Теперь мой друг смотрел на вещи с глубоким оптимизмом, какого не знал прежде, не смотря на свою природную доброту. Он отбрасывал жестокие, безотрадные идеи, потому что они казались ему результатом неполного знакомства с причинами и фактами. Панорама природы и человечества являлась ему в новом свете. Иклея тоже мало-по-малу возобновила занятия, начатый с ним сообща. Но какое-то новое, всесильное чувство наполняло теперь ее душу и ум ее уже не был так свободен, как прежде, для интеллектуальная труда. Поглощенная своей безграничной привязанностью к одному существу, которым она всецело овладела, она видела только его глазами и делала все только для него одного. В тихие вечерние часы она садилась за фортепьяно, играла ноктюрны Шопена, удивляясь, как это она до сих пор не понимала их, или пела своим чистым, обширным голосом норвежские песни Грига и Булля, или мелодии Шумана, и ей невольно казалось, что ее возлюбленный – единственное существо, способное понимать эти вдохновенный излияниями сердца.

Какие блаженные часы проводил он в просторной библиотеке в Пасси, полулежа на диване, следя взором за причудливыми спиралями дыма своей папироски, между тем как его возлюбленная, отдаваясь воспоминаниям, пела песни своей родины, серенаду Дон-Жуана, «Озеро» Ламартина или пробегая искусными пальцами по клавишам, оглашала воздух мелодично-мечтательными звуками менуэта Боккерини.

Настала весна. В мае месяце открылись в Париже празднества всемирной выставки, о которых мы упоминали в начале этого рассказа, а сад на высотах Пасси обратился в Эдем для влюбленной четы. Отец Иклеи, внезапно вызванный в Тунис, теперь вернулся оттуда с коллекцией арабского оружия для своего музея в Христиании. Он имел намерение скоро ехать в Норвегию и было решено, что свадьба его дочери состоится на ее родине, как раз в годовщину таинственного видения.

Любовь их по самому существу своему была далека от тех банальных светских союзов, из коих одни основаны на грубой чувственности или на минутной прихоти, а другие просто на расчете, более или менее замаскированном в личину любви. Их развитой ум, так сказать, изолировал их в высших областях мысли; деликатность их чувств окружала их идеальной атмосферой, где они забывали о всем земном и материальном. Крайняя впечатлительность, необыкновенная утонченность чувств погружала их в эйфорию – бесконечное наслаждение. Если любовь существует в других мирах, то и там она не может быть ни глубже, ни восхитительнее. Для физиолога эти два существа могли бы служить живым доказательством того факта, что все наслаждения, вопреки общепринятому взгляду, должны исходить из мозга, причем сила ощущений соответствует психической чувствительности данного существа.

Для них Париж был не городом, не миром, а театром мировой истории. Они проводили долгие часы в чудных музеях, в особенности среди древних и новейших шедевров Лувра, где искусство увековечило всю историю мысли человеческой, выраженной в бессмертных памятниках. Они любили встречаться в этих галереях, а оттуда отправлялись вместе в кварталы старого Парижа, где переживали мысленно события давно минувших веков. Старые кварталы, еще не уничтоженные новейшими перестройками – древний город с церковью Богоматери. Храм св. Юлиана, стены которого напоминают Хильперика и Фредегонду[33], старинные жилища, где обитали Альберт Великий[34], Данте, Петрарка, Абеляр[35], старый Университет, существовавши раньше Сорбонны. Затем, принадлежавший той же отдаленной эпохе, монастырь Сен-Мерри с его темными закоулками, аббатство св. Мартина, башня Хлодвига на горе св. Женевьевы, церковь Сен-Жермен-де-Пре – памятник времен Меровингов[36], церковь Сен-Жермен д'Оксерроа, с колокольни которого били в набат в Варфоломеевскую ночь, Капелла ангелов во дворце Людовика IX – все эти исторические памятники служили им предметом для паломничества. Среди толпы они уединялись в созерцании прошлого и видели то, чего почти никто не умеет находить.

Таким образом огромный город говорил с ними на своем старинном языке, когда они забирались на башни и галереи Собора Богоматери, затерянные среди всех этих химер, грифов, капителей, колонн, и видели у ног своих человечески улей, засыпающий в вечерней мгле, или когда, поднявшись еще выше на вершину Пантеона, они старались воспроизвести на память древний вид Парижа, проследить его вековое развитие, начиная с римских императоров, живших в термах, и кончая Людовиком Филиппом[37] и его преемниками.

Часто весеннее солнце, сирень в цвету, веселое майское утро, веселое пение птиц, их собственное нервно-возбужденное состояние манили их за город и они бродили наугад по лесам и лугам. Часы летели, как веяние ветерка. День исчезал точно сон, а ночью продолжались дивные грезы любви. Едва ли даже на Юпитере часы летят с такой быстротою для влюбленных; а ведь он вращается со скоростью вихря. Дни и ночи там слишком вдвое короче наших и не продолжаются и десяти часов. Мера времени – в нас самих.

Однажды вечером они сидели вдвоем, тесно прижавшись друг к другу, на крыльце без перил древней башни замка Шеврёз, откуда открывается вид на весь окрестный ландшафт. Они вдыхали теплый воздух долины, насыщенный благоуханием соседних лесов. Еще не замолкло пение малиновки, а соловей уже начинал в сгущающемся мраке рощи свой гимн звездам. Солнце только что закатилось в ослепительном сиянии из золота и пурпура, один лишь запад еще оставался озаренным довольно сильным светом. Все как будто засыпало в необъятной природе.

Немного бледная, но освещенная отблеском западного небосклона, Иклея была как бы вся пронизана светом и казалась освещенной изнутри, до такой степени лицо ее было бело и прозрачно. Полуоткрыв свой детский ротик, устремив вдаль взор глаз, подернутых истомой, она казалась погруженной в созерцание сияния, еще не потухшего на западе. Она предавалась грезам, прижавшись к груди Сперо и обвив руками его шею, как вдруг падучая звезда пронеслась по небу, как раз над самой башней. Иклея вздрогнула от суеверного страха. Уже самые блестящие звезды загорались в бездонной глубине небес, очень высоко, почти в зените, ярко золотом блестел Аркту. Ближе к Востоку, на довольно значительной высоте, горела ослепительной белизны Вега. На севере – Капелла, на западе – Кастор, Поллукс и Процион. Были обозначены и семь звезд Большой Медведицы, звезды Колоса, Девы, Регула. Незаметно одна за другой звезды усеивали весь небосклон блестящими точками. Полярная звезда намечала единственную неподвижную точку на небесной сфере. Но вот поднялся красноватый диск луны, уже начавший убывать. На юго-восток между Поллуксом и Регулом сверкал Марс, а на юго-западе – Сатурн. Сумерки постепенно сменялись таинственным царством ночи.

– Не находишь ли ты, что все эти светила точно очи, которые смотрят на нас? – заметила она.

– Да, небесные очи, столь же прекрасный, как и твои! едва ли они увидят на земле что-нибудь прекраснее тебя… и нашей любви.

– А все же…

– Да, я понимаю твои мысли. Кроме того есть свет, семья, общество, обычаи, законы нравственности – мало ли еще что? Мы позабыли обо всем этом и повинуемся одному лишь взаимному влечению, как повинуются притяжению солнце, светила, соловей, вся природа наконец. Но скоро мы отдадим должное этим общественным приличиям и открыто провозгласим нашу любовь. Будем ли мы от этого счастливее?.. Возможно, ли быть счастливее нас, хоть в эту самую минуту?

– Я вся твоя, – отвечала она. – Для себя я не существую. Я неразличима в твоем сиянии, в твоей любви, в твоем счастье, лично я ничего больше не желаю. Нет, я не то хотела сказать. Глядя на эти звезды, на эти очи, устремленные на нас, я задумалась о том, где теперь все те человеческие очи, что созерцали их в течете нескольких тысяч лет, как мы созерцаем их нынче? Где сердца, которые бились так, как бьется в настоящую минуту наше сердце, где все души, сливавшиеся в бесконечных поцелуях, в таинственном мраке давно минувших ночей?

– Все они существуют и теперь. Ничто не уничтожается в природе. В своих понятиях мы объединяем небо и землю и совершенно основательно. Во все века, у всех народов, во всех верованиях человечество всегда выпытывало у этого звездного неба тайну своей судьбы. Это был своего род гадания. Земля такое же небесное светило, как Марс и Сатурн, которых мы видим вон там, как все эти небесные земли, темные сами по себе, но освещаемые тем же солнцем, что и мы, и как все эти звезды, которые ничто иное, как отдаленные солнца. Мысль твоя выражает то, что думало человечество с тех пор, как оно существует. Все взоры искали на небе ответ на великую загадку и с первых же дней ответы давала одна Урания. Да, и она будет отвечать всегда, эта божественная Урания. Она держит в руках своих небо и землю и дает нам возможность жить в бесконечности… Олицетворяя в ней изучение вселенной, поэтическое чувство наших отцов как будто хотело дополнить науку жизнью, красотой и любовью. Это муза из муз. Красота ее как будто говорила нам. Чтобы действительно понять астрономию и бесконечность надо… быть влюбленным.

Наступала ночь. Луна, медленно подымаясь на восточном небосклоне, разливая в воздухе яркий свет, постепенно вытеснявший сумерки, и в городе, расстилавшемся у ног наших влюбленных, уже кое-где замелькали огни. Молодые люди поднялись с парапета и стояли, обнявшись, на средине башенной площадки. Белокурые волосы Ивлеи окружали словно ореол ее прелестное лицо и развевались по плечи. Весенний ветерок приносил из окрестных садов благоухание фиалок, желтофиоли, сирени, майских роз; насыщенное ароматами, теплое дыхание мечтательной ночи неслось к звездам. Кругом тишина и безмолвие. Губы их встретились в поцелуе – чуть не в сотый раз за этот весенний день, полный неги.

Ивлея еще не очнулась от своих грез. Мимолетная улыбка озарила вдруг лицо ее и исчезла как тень.

– О чем это ты думаешь? – спросил он.

[32] Амур, купидон.

[33] Хильперик I, (Хильперих) франкский король, 561–583, все правление его прошло в междоусобиях из-за стремления его к захвату чужих земель; женился на Фредегунде, убившей первую жену Галесвинту, что повлекло за собою долголетнюю войну с Брунгильдой, сестрой убитой.

[34] Альбе́рт Вели́кий (1193–1280) – Св. Альберт, Альберт Кельнский, Альберт фон Больштедт – философ, теолог, учёный. Видный представитель средневековой схоластики, доминиканец, признан Католической Церковью Учителем Церкви, наставник Фомы Аквинского.

[35] Пьер (Пётр) Абеляр или Абелар (1079–1142) – схоласт и богослов средневековой Франции, неоднократно осуждавшийся католической церковью за еретические воззрения.

[36] Мерови́нги – первая династия франкских королей в истории Франции. Короли этой династии правили с конца V до середины VIII века на территории современных Франции и Бельгии. Они происходили из салических франков, которые в V веке обосновались в Камбре (Хлодион Длинноволосый) и в Турне (Хильдерик I).

[37] Людоваик Филип (Луи-Филипп I) (1773–1850) – лейтенант-генерал королевства с 31 июля по 9 августа 1830 года, король Франции с 9 августа 1830 по 24 февраля 1848 года, получил прозвище «король гражданин», представитель Орлеанской ветви династии Бурбонов. Последний монарх Франции, носивший титул короля.