Урания: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ИД «Северо-Запад»

Часть I. Урания

I

Мне было семнадцать. Ее звали Уранией. Кто же эта Урания? Белокурая, голубоглазая молодая девушка, прекрасная, как мечта ранней юности, невинная, но любопытная дочь Евы? Нет, это, как и встарь, одна из девяти муз, покровительница астрономии. Просто муза, небесный взор которой воодушевляет и направляет гармонический хор мировых сфер. Она божественная идея, витающая над земным материализмом. Нет у нее ни соблазнительного тела, ни сердца, ни трепетания, которое передается нам даже на расстоянии, ни теплого дыхания человеческой жизни; и все-таки она существует в каком-то идеальном мире, высшем и всегда чистом. Как бы то ни было, она настолько человечна согласно своему имени, согласно своему образу, что производит на любого юношу впечатлено глубокое и сильное, порождая в его душе неопределенное, неизъяснимое чувство восторга, обожания и даже любви.

Молодой человек, еще не прикасавшийся к дивному плоду райского дерева, чьи уста еще непорочны, чье сердце еще не заговорило, а чувства лишь пробуждаются для новых смутных стремлений. Такой юноша мечтает в часы одиночества и даже на работе, которая обременяет его разум при нынешнем воспитании. Он предчувствует столкновение с культом, которому скоро будет приносить жертвы, и заранее рисует себе разные образы дивного существа, витающего в атмосфере его грез. Он желает, он жаждет прикоснуться к этому неведомому существу, но еще не осмеливается и, может быть, в своем простодушном восхищении никогда не осмелился бы, если б ему не подоспела благодетельная помощь. Если Хлоя[1] еще остается в неведении, то болтливая и любопытная Ликэнион[2] берет на себя просветить Дафниса.

В такую пору все, что напоминает нам об этом смутном, еще не определившемся влечении способно нас восхитить, поразить, пленить. Холодная гравюра, изображающая овал правильного лица, или античная картина – изваяние (в особенности изваяние) – пробуждает новый трепет в наших сердцах. Кровь или течет быстрее, или останавливается. Новая мысль, подобно молнии, озаряет заалевшее чело и витает в нашем сознании. Это зарождение желания, вступление в жизнь, заря ясного летнего дня, предвещающая восход солнца. Что касается меня, то моя первая любовь, моя юношеская страсть имела, – конечно, не предметом страсти, а побудительной причиной – каминные часы. Как это ни странно, это так. Каждый день с двух до четырех мне приходилось заниматься очень скучными вычислениями. Мне надо было проверять наблюдения над звездами или планетами, произведенные в предыдущую ночь, и делать поправки, в зависимости от атмосферного преломления, которое в свою очередь зависело от высоты барометра и от температуры. Эти вычисления очень просты, но скучны. Их можно делать машинально при помощи готовых таблиц, думая совсем о другом.

В это время директором парижской обсерватории был знаменитый Ле-Веррье[3]. Он не отличался художественным вкусом, но в его рабочем кабинете стояли чрезвычайно красивые каминные часы из позолоченой бронзы, в стиле первой Империи[4], работы Прадье[5]. На цоколе было изображено в виде барельефов рождение астрономии в равнинах Египта – массивная небесная сфера, опоясанная зодиаком и поддерживаемая сфинксами, возвышалась над циферблатом. По бокам египетские боги. Но вся краса этой художественной вещи заключалась в очаровательной маленькой статуе Урании – полной благородства, изящества… и даже величия.

Небесная муза была изображена во весь рост. Правой рукой она измеряла с помощью циркуля градусы звездной сферы; левая рука, свободно опущенная вниз, держала небольшую астрономическую трубку. Задрапированная великолепными складками, она поражала величием и благородством позы. Я никогда еще не видывал такого прекрасного лица. Хорошо освещенное, оно казалось строгим и суровым. Если свёт падал под углом, оно становилось скорее мечтательным, но при освещении сверху и сбоку ее очаровательное лицо озарялось таинственной улыбкой, взгляд становился почти нежным, ласкающим, дивное спокойствие сменялось вдруг выражением радости, доброты и счастья, так что любо смотреть. Это было словно внутреннее песнопение, поэтическая мелодия. От таких перемен выражения лица статуя почти оживала. Кто бы она ни была – муза ли, богиня – она выглядела пленительной, дивно прекрасна.

Каждый раз, как мне приходилось находиться в кабинете знаменитого математика, сильнейшее впечатление производила на меня вовсе не его всемирная слава. Я забывал логарифмические формулы и даже бессмертное открытие им планеты Нептун, и восхищался статуей Прадье. Ее прекрасное тело, формы которого так дивно обрисовывались под античной драпировкой, ее грациозный поворот шеи, ее выразительное лицо приковывали мой взор и поглощали все мысли. Около четырех часов, когда нам пора было расходиться из обсерватории и возвращаться в город, я часто подсматривал через полуотворенную дверь, дома ли директор или нет. Самыми любимыми днями были для меня понедельники и среды. Понедельники потому, что тогда бывали заседания академии, которых он никогда не пропускал, хотя всегда являлся на них кривясь от презрительного высокомерия, а среды потому, что происходили заседания комиссии долгот в обсерватории. Последние собрания он всегда избегал с глубочайшим пренебрежением и спешил уйти из обсерватории, нарочно, чтобы еще резче выказать свое презрение. Тогда я останавливался напротив моей милой Урании, рассматривал ее, любовался красотой ее форм и уходил довольный, но нельзя сказать, чтобы счастливый. Муза восхищала меня, но будила во мне какие-то смутные сожаления.

Однажды вечером – именно в этот вечер я открыл изменения в ее лице, при изменении освещения – двери кабинета оказался распахнутыми настежь, и лампа, поставленная на камине, освещала музу самым привлекательным образом. Свет, падая косо, мягко ласкал лоб, щеки, губы и грудь. Выражение ее лица было самое восхитительное. Я подошел и долго стоял неподвижно, любуясь ею. Потом я решил переставить лампу, чтобы посмотреть игру света на плечах, руках, шее и волосах. Статуя как будто ожила, пробудилась и даже улыбнулась. Чудное ощущение, странное чувство. Я был действительно влюблен. Из восторженного поклонника я превратился в страстного любовника. Я очень удивился бы, если б мне сказали тогда, что это не настоящая любовь, а платонизм – просто детская мечта. И тут вошел директор. Он не удивился моему присутствию, как я мог бы ожидать. А дело в том, что через его кабинет иногда проходили, направляясь в зал для наблюдений.

– Вы опоздаете наблюдать Юпитер, – объявил он как раз в ту минуту, как я ставил лампу на камин, и добавил мне вслед, когда я был уже в дверях. – Уж не поэт ли вы?

Слова эти были сказаны тоном глубокого презрения, причем он протянул последний слог, так что вышло почти «поет».

Я мог бы возразить ему, указав на Кеплера, Галилея, Д’Аламбера[6], Гершелей[7] и других знаменитых ученых, которые были в одно и то же время и поэтами, и астрономами. Я мог бы напомнить ему первого директора обсерватории, Джованни Доминика Кассини[8], воспевшую Уранию в стихах – латинских, итальянских и французских. Но ученики обсерватории не имели привычки возражать директору-сенатору. Сенаторы были в то время очень важными особами, а директор обсерватории был бессменным. Да и к тому же, наш велики геометр отнесся бы к самой чудной поэме Данте, Ариосто[9] или Гюго с таким же точно глубоким презрением, с каким прекрасная ньюфаундлендская собака смотрит на рюмку вина, которую ей подносят. Впрочем, в этом виноват случай.

Прелестная фигура Урании! Она преследовала меня! Улыбка ее была так пленительна! Бронзовые глаза ее иногда казались живыми. Казалось, вот-вот и она заговорит! И вот в ту же ночь, едва успел я заснуть, как снова увидел перед собою эту чудную богиню. Но на этот раз она заговорила со мной.

Она и в самом деле была живой! Какие прелестные уста! Я готов был целовать их после каждого произнесенного ею слова…

– Улетим вместе, – проговорила она. – Унесемся в высь – подальше от земли. Тогда ты увидишь ничтожество мира земного, познаешь беспредельную вселенную во всем ее величии! Вот… Смотри и наблюдай!

II

Тогда я увидел Землю, оставшуюся далеко внизу. Купол обсерватории, Париж, сверкающий огнями – все это летело вниз с страшной быстротой, а я, как мне казалось, стоял неподвижно и испытывал то же ощущение, что порой ощущаешь на воздушном шаре, когда он подымается в воздух, а земля как будто опускается вниз. Долго, долго поднимался я, подхваченный волшебной силой, направляясь к недосягаемому зениту. Урания была рядом со мною, но немного выше. Она кротко смотрела на меня и показывала все царства земные. Занялся день. Я узнал Францию, Рейн, Германию, Австрию, Италию, Средиземное море, Испанию, Атлантический океан, Ла-Манш, Англию. Но вся эта география лилипутов быстро приняла самые крохотные размеры. Вскоре земной шар стал величиною с Луну, какой мы видим ее в последней четверти, затем превратился в маленькую полную луну.

– Вот, этот пресловутый земной шар, где бушует столько страстей. Там обитают миллионы живых существ, чьи взоры никогда не проникают дальше земных пределов, – обратилась ко мне Урания. – Смотри, как уменьшается все на поверхности этого шара по мере расширения нашего горизонта. Мы не различаем уже Европы от Азии. Вот Канада и Северная Америка. Какие они мелкие и ничтожные!

Проносясь мимо Луны, я залюбовался горными ландшафтами нашего спутника. Сияющие вершины, глубокие, сумрачные долины, и мне захотелось остановиться немного, чтобы лучше изучить соседний с нами мир. Но Урания, не удостоив его даже взглядом, быстро несла меня все дальше и дальше – к звездам.

Мы подымались все выше и выше. Земля, постепенно уменьшаясь по мере того, как мы отдалялись. Вот она превратилась в простую звезду, блестевшую, благодаря солнечному освещению, в недрах черного, беспредельного пространства. Вскоре мы повернули к Солнцу, сиявшему в пространстве, не освещая его… И увидали одновременно другие звезды и планеты, уже не исчезавшие в свете солнца, которое не озаряло своим светом невидимого эфира. Божественная муза указала мне на Меркурий, находившийся по соседству от Солнца, на Венеру, блестевшую с противоположной стороны, на Землю, равную Венере по виду и блеску, на Марс, где я различил средиземные моря и каналы, на Юпитер с его четырьмя громадными спутниками, на Сатурн, Уран…

– Все эти миры, держатся в пустоте, благодаря притяжении Солнца, и вращаются вокруг него с стремительной скоростью, – объяснила мне муза. – Земля ничто иное, как плавучий остров, деревенька в этом великом солнечном царств, а само это царство Солнца не более, как область в бесконечном звездном пространстве.

Мы все подымались.

Солнце с его системой быстро удалялось от нас. Уже Земля обратилась в маленькую точку. Даже Юпитер – этот гигантский мир, казался крохотным, подобно Венере и Марсу, чуть-чуть побольше Земли.

Мы пронеслись мимо Сатурна, опоясанного гигантскими кольцами. Его одного было бы достаточно, чтобы доказать бесконечное, непостижимое разнообразие, царящее во вселенной. Сатурн сам по себе образует целую систему с его кольцами, состоящим из маленьких тел, вращающихся вокруг него с неимоверной быстротой, и с его восемью спутниками, сопровождающими его как небесная свита.

По мере того, как мы возносились ввысь, наше солнце уменьшалось в размере. Вскоре оно перешло в разряд звезд, потом утратило свое величие, все свое превосходство перед звездным миром и стало не более как звездой, немного разве поярче других. Я стал всматриваться в беспредельное усеянное звездами пространство, среди которого мы продолжали нестись, и старался узнать различные созвездия. Но они заметно стали изменять свою форму, потому что изменялась перспектива: млечный путь рассыпался под нами целою горстью пылающих солнц, низвергающихся в бездну, – звезды, к которым мы приближались. Они испускали фантастические золотые и серебряные лучи, ослеплявшие нас подобно молниям.

Мне казалось, что наше солнце, постепенно превратившееся в маленькую звездочку, примкнуло к созвездию Центавра, между тем какое-то новое сияние, бледное, голубоватое, довольно странное, лилось из той области, куда увлекала меня Урания. Это сияние не имело в себе ничего земного и не напоминало мне ни одну из картин природы, которыми я любовался на Земле – не походило ни на изменчивые тени сумерек после грозы, ни на прозрачную мглу утренней зари, ни на тихое, спокойное сияние Луны, отражающееся в зеркале моря. Впрочем, этот последний эффект, пожалуй, более всего напоминал открывшееся нам зрелище. Но этот странный свет становился все более голубым, настоящего голубого цвета. Он возник не вследствие отражения небесной лазури или от контраста, подобного тому, какой производил электрически свет в сравнении с газовым. Нет, он был голубым сам по себе, как будто само солнце было голубое!

Каково же было мое изумление, когда я убедился, что мы в самом деле приближаемся к солнцу, положительно голубому. Блестящий диск, как будто вырезанный из ясных земных небес, лучезарно выделялся на совершенно черном фоне, сплошь усеянном звездами! Это сапфировое солнце составляло центр целой системы планет, озаренных его светом. Теперь мы должны были пролететь совсем близко от одной из этих планет. Голубое солнце заметно росло. Но странное дело, свет, которым оно освещало эту планету, имел с одной стороны какой-то зеленоватый отблеск. Я снова взглянул на небеса и увидал другое солнце – чудного изумрудно-зеленого цвета. Я не верил своим глазам.

– Мы пролетаем, через солнечную систему Гаммы Андромеды, – объяснила мне Урания. – Пока ты видишь только часть этой системы, так как в сущности она состоит не из двух солнц, а из трех – голубого, зеленого и оранжевого. Голубое солнце – меньшее из трех – обращается вокруг зеленого, а зеленое, вместе со своим спутником, вращается вокруг большого оранжевого солнца, которое ты сейчас увидишь.

Действительно, немедленно появилось перед нами третье солнце яркой горячей окраски, которое, вследствие контраста с его двумя спутниками, производило самое причудливое освещение. Я хорошо был знаком с этой любопытной звездной системой, так как не раз наблюдал ее в телескоп, но я и не подозревал ее реального великолепия. Какой блеск, какая ослепительная яркость! Что за сила красок в этом странном источнике голубого сияния, в зеленом освещении второго солнца и в оранжево-золотистых лучах третьего!

[1] Дафнис и Хлоя – один из пяти канонических греческих романов. Написан Лонгом около II века. Роман Лонга начинается с короткого введения, где рассказывается, как автор во время охоты на острове Лесбосе в пещере Нимф обнаружил картину. Рассмотрев изображённые на картине любовные сцены и восхищённый ими, он решил, «соревнуясь с картиной», создать такое произведение, которое прославило бы Эрота, нимф и Пана, а всем людям было на радость: «болящему на исцеление, печальному на утешение, тому, кто любил, напомнит о любви, а кто не любил, того любить научит». На острове Лесбосе в окрестностях города Митилены козопас Ламон находит в кустарнике мальчика, которого кормит коза, а два года спустя пасущий овец Дриас обнаруживает в гроте Нимф девочку, вскармливаемую овцою. Возле обоих подкидышей были приметные знаки, положенные их родителями и свидетельствующие об их благородном происхождении. Оба пастуха берут детей на воспитание, надеясь впоследствии найти их родителей, и заботятся о них, как о собственных детях. Когда мальчику Дафнису исполняется пятнадцать лет, а девочке Хлое – тринадцать, воспитатели по наущению богов посылают их вместе пасти стада коз и овец. Неведомое до сих пор чувство любви овладевает подростками, оно растёт изо дня в день, мучает и терзает их, попавших во власть Эрота. В это время тирские пираты нападают на прибрежные луга, ранят насмерть пастуха Доркона, влюблённого в Хлою, угоняют его стада и уводят Дафниса. Умирающий Доркон дарит Хлое свою свирель, и она играет на ней. При звуках знакомой свирели стадо Доркона, находящееся на корабле, бросается к берегу и опрокидывает судно. Разбойники тонут, Дафнис спасается из плена и возвращается к Хлое. Наступает осень, время сбора винограда. Любовь Дафниса и Хлои растёт с каждым днём, но юные влюблённые не понимают своих чувств. Из-за случайной ссоры богатых юношей с пастухами между городами Метимной и Митиленой вспыхивает война. Жители Метимны, сделав набег на прибрежные поля митиленцев, угоняют стада Дафниса и похищают Хлою. При покровительстве богов Хлое удаётся спастись, причём ей явно для всех присутствующих помогает сам Пан. Время идёт, зима сменяется весной. Расцветающая красота Хлои привлекает много женихов. Так как Дафнис беден и не может рассчитывать получить согласие приёмного отца Хлои на брак с нею, то нимфы помогают юноше, и с их помощью он находит на морском побережье кошелёк с тремя тысячами драхм, попавший туда с корабля метимнян. Согласие Дриаса получено, он готов выдать Хлою за Дафниса, но на этот брак нужно ещё разрешение господина: ведь они рабы и не могут сами распоряжаться своей судьбой. Хозяин Ламона (приемного отца Дафниса), владелец поместья, богатый митиленец Дионисофан в конце лета приезжает в деревню вместе со своей женой и сыном Астилом. Прельстившись красотой Дафниса, парасит Астила Гнафон выпрашивает его для себя, чтобы увезти в город. Не желая отдавать юношу развратному бездельнику, Ламон рассказывает господину историю найденного им Дафниса и показывает отличительные знаки, обнаруженные при нём. Дафнис оказывается сыном богатых родителей: Дионисофана и его жены Клеаристы. В то время как Дафнис находит свою семью, Хлою вновь похищают, на этот раз отвергнутый ею пастух Лампид. Она освобождается с помощью парасита Гнафона, желающего теперь заслужить прощения Дафниса за свою дерзость. Приёмный отец Хлои Дриас рассказывает в свою очередь, как он нашёл Хлою. Красота девушки и её явно не рабское происхождение приводят к тому, что Дионисофан даёт согласие на брак Дафниса с нею. Вскоре при покровительстве нимф происходит и второе возвращение в семью. Отцом Хлои оказывается богач Мегакл. Таким образом, наступает «благополучная развязка»: Дафнис и Хлоя, дети богатых и влиятельных людей, сочетаются браком и справляют свадьбу – не в шумном городе, а в кругу семьи на лоне природы, отдавая себя покровительству сельских божеств, опекающих их с самого дня рождения. «Дафнис и Хлоя» является единственным образцом древнегреческого пасторального романа: в произведениях этого жанра все события, равно как и переживания героев, развертываются на фоне описаний природы, проникнутых искусственностью и обилием литературных реминисценций. Используя поэтический жанр идиллии с ее несколько манерными описаниями природы, Лонг выводит пастухов в качестве идеализированных героев. Повесть написана ритмической прозой с регулярными стихотворными вставками, возникающими спонтанным образом в наиболее поэтических фрагментах текста. В «Дафнисе и Хлое», в отличие от других античных романов, авантюрный элемент не играет главной роли. Забытый в Средние века, этот роман был вновь опубликован лишь в эпоху Ренессанса, став родоначальником ренессансного пасторального романа.

[2] Ликэнион, женщина, влюблённая в Дафниса.

[3] Урбен Жан Леверрье (1811–1877) – известный французский астроном. С 1853 г. занимал пост директора Парижской Обсерватории. Из его работ, посвященных главным образом вычислению планетных орбит, особенно замечательно исследование орбиты планеты Урана, приведшее его к заключению, что должна существовать еще одна, неизвестная до тех пор, большая планета. Леверрье изучил движение этой новой планеты и указал ее место в междупланетном пространстве. В 1846 г. немецкий астроном Галле, пользуясь данными Леверрье, действительно обнаружил описанную им планету, известную теперь под названием Нептуна.

[4] Первая Французская империя (1804–1815) Эпоха империи Наполеона Бонапарта во Франции.

[5] Жан Жак Прадье (1790–1852) – французский художник и скульптор швейцарского происхождения.

[6] Жан Леро́н Д’Аламбе́р (1717–1783) – французский учёный-энциклопедист. Широко известен как философ, математик и механик. Член Парижской академии наук (1740), Французской Академии (1754), Петербургской (1764) и других академий.

[7] Уильям Гершель (Фридрих Вильгельм Гершель) (1738–1822) – выдающийся английский астроном немецкого происхождения, отец Джона Гершеля. Джон Фредерик Вильям Гершель (1792–1871) – английский астроном и физик.

[8] Джова́нни Домени́ко Касси́ни (1625–1712) – итальянский и французский астроном и инженер.

[9] Лудовико Ариосто (1474–1533) – итальянский поэт и драматург эпохи Возрождения.