Урания: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Так, ни о чем. Мне пришла в голову одна мысль, пустая, житейская, так, вздор…

– Скажи, что такое? – настаивал он, снова заключив ее в свои объятия.

– Ну, хорошо – мне хотелось бы знать, есть ли в других мирах у людей губы… видишь ли, поцелуй – это так хорошо!..

Так проводили они часы, дни, недели, месяцы в тесном единении всех помыслов, всех чувств, всех впечатлений. Оба презирали пошлые людские страсти и инстинктивно искали в природе самых величественных зрелищ, самых живописных видов, служивших как бы рамкой дивной поэме их сердец. Часто они удалялись от людской суеты, бродили в глухой чаще леса или наслаждались великолепным зрелищем моря. Тенистые овраги Фонтенебло, мирные цветущие берега Сены, парк Рамбулье, старинные феодальные башни Этампа и Монлери, устья Сены у Гавра, мыс Гев, откуда открывается вид на беспредельный горизонт моря, зеленеющие утесы Гранвилля, словно нависавшие над пучиной, древних укреплений горы Сен-Мишель, и его чудное аббатство, возвышающее свои башни до облаков, – все эти места поочередно служили целью их экскурсий. Как птицы, жаждущие свободы и любви, они прилетали туда мечтать и петь. Величественные лунные ночи с нежным перламутровым светом, закаты солнца, сверкающие как золото, и эти безмолвные звезды, мерцающие над бездонным морем – никогда еще людской взор не восхищался вами с таким упоением, никогда еще человеческие сердца не трепетали в таком тесном единении любви, которая управляет миром!

Прошла весна как сладкая соль. Миновало и жаркое лето. Июльское солнце уже достигло точки своего поворота и для Иклеи настала пора возвратиться на родину. В назначенный день она уехала с отцом в Христианию. Но могли ли они долго оставаться в разлуке? В математике один и один составляют два, а в любви один и один составляют одно целое.

Сперо последовал за ними несколько дней спустя. Молодой ученый намеревался провести в Норвегии август и сентябрь, чтобы продолжать начатая им еще в прошлом году наблюдения над явлениями атмосферного электричества и северным сияниями, особенно интересовавшими его.

Пребывание в Норвегии было продолжением сладкого сновидения. Они посещали вместе тихие уединенные озера, дикие утесы, поросшие вереском, пустынные унылые места, напоминающие Шотландию, воспетую лирами древних бардов. Все говорило им о любви и о бесконечности. Белокурая дочь Севера окружала своего друга каким-то ореолом беспрерывного очарования, и он способен был забыть навсегда даже наслаждения науки, если б сама Иклея не была одержима ненасытной жаждой знания.

Наблюдения, предпринятые неутомимым ученым, заинтересовали ее не менее его самого, и она не замедлила принять в них горячее участие в качестве помощницы. Ей хотелось понять сущность таинственных сияний, которые вспыхивают по вечерам в высотах атмосферы. Целый ряд исследований привел Георга к мысли подняться на воздушном шаре, чтобы наблюдать любопытное явление в самом его источнике, то и она пожелала сопровождать его. Сначала он старался отговорить ее, так как эти воздушные полеты не совсем безопасны. Но одной мысли об опасности, которую она могла разделить, было достаточно, чтобы молодая женщина осталась глухой к просьбам своего возлюбленного. После долгих колебаний, Сперо решился взять ее с собой и стал готовиться к полету, в первую же ночь, когда появится северное сияние.

V. Северное сияние

Еще до заката солнца волнения магнитной стрелки возвестили о наступлении северного сияния. Тотчас же рабочие стали наполнять аэростат чистым водородом. Действительно, вскоре над магнитным полюсом показался зеленовато-золотистый прозрачный свет, который обыкновенно служит верным предвестником северного сияния. За несколько часов приготовления были окончены. Атмосфера была чиста, без малейшего облачка, воздух необыкновенно прозрачен, звезды сияли на безлунном небе в глубокой тьме, лишь слегка смягчаемой на севере нежным светом, подымавшимся дугою над темным сегментом и бросавшим кверху легкие розовые и немного зеленоватые снопы, в которых как бы трепетала какая-то неведомая жизнь. Отец Иклеи, присутствовавший при снаряжении аэростата, не подозревал о намерении дочери также отправиться в воздушное странствие. Но в последнюю минуту она вошла в корзину, под предлогом осмотреть ее. А Сперо подал знак, и шар медленно, величаво поднялся над Хрисианией. Город с его бесчисленными огнями развернулся как на ладони перед глазами воздушных путешественников, потом постепенно начал становиться все меньше и меньше, и, наконец, исчез в глубоком мраке ночи.

Вскоре воздушный корабль, подымавшийся в косвенном направлении, понесся над темными полями и деревнями и огни совсем померкли, в то же время смолк городской шум – глубокая, абсолютная тишина, возможная только на высотах, окружала путешественников. Пораженная этой сверхъестественной тишиной и в особенности новизной положения, Иклея прижималась к груди своего отважного друга. Они быстро возносились вверх. Северное сияние как будто опускалось, расстилаясь под звездами, как муаровый покров из золота и пурпура, трепещущий от электрических сполохов. При помощи хрустального шарика, в котором содержались светящиеся червячки, Сперо наблюдал свои инструменты и записывал их показания на различных высотах. Аэростат продолжал подыматься. Какая великая радость для естествоиспытателя! Еще несколько минуть, и он очутится над вершиной северного сияния. Он найдет ответ на вопрос: на какой высоте происходить это явление, вопрос, над которым тщетно трудились многие физики, между прочим, любимые его наставники, два великих «психолога и философа» – Эрстед[38] и Ампер[39].

Волнение Иклеи улеглось. Небесное сияние озаряло ее прозрачным, розовым светом.

– Ты и в самом деле испугалась? – спросил ее молодой человек. – Аэростат безопасен. Нет основания бояться несчастного случая. Все рассчитано. Мы опустимся через час. На земле нет ни малейшего ветра.

– Нет, я не боюсь, – отвечала она. – Но все это так странно, так прекрасно, так божественно! Какое величие! Я чувствую себя совсем маленькой, ничтожной! В первую минуту я вздрогнула. Мне кажется, что я люблю тебя более, чем когда либо…

И, обвив его шею руками, она прильнула к его губам бесконечно-долгим, страстным поцелуем.

Одинокий аэростат – прозрачный газовый шар в тонкой шелковой оболочке, беззвучно плыл в воздушном пространстве. Из лодки можно было различить все вертикальные швы, сходившиеся на вершине у клапана, между тем как нижняя часть шара оставалась широко раскрытой для свободного расширения газа. Не будь северного сияния, то и тусклого света звезд было бы достаточно, чтоб различить общие очертания аэростата. Лодка, подвешенная к сетке, облекавшей шелковую ткань, прикреплялась восемью крепкими веревками, вплетенными в самую корзину и скрещивавшимися под ногами воздухоплавателей. Кругом царило глубокое, торжественное безмолвие. Исследователи могли слышать биение собственных сердец. Последние, слабые земные звуки давно замолкли. Шар летел теперь на высоте пяти тысяч метров, но скорости его нельзя было определить. Ветер верхних слоев уносил воздушный корабль, причем в лодке не ощущалось ни малейшего ветерка. Шар, погруженный в массу движущегося воздуха, как и всё частицы этой массы, находился в относительном покое среди уносившего его течения. Единственные обитатели этих горних областей, наши путешественники наслаждались тем невыразимым чувством блаженства, которое знакомо всякому воздухоплавателю. Вдыхать этот легкий, живительный воздух, витать в выси, забыть среди тишины и безмолвия все житейские мелочи земли!.. И наши влюбленные, более чем кто либо, могли оценить прелесть этого необычайного состояния, еще удвоенную, удесятеренную чувством их собственного счастья. Они говорили тихо, словно боялись, чтобы их не услыхали ангелы и чтобы не рассеялись волшебные чары, поддерживавшие их по соседству с небом… Порою внезапные вспышки, лучи северного сияния ослепляли их, затем все снова погружалось в глубокий, непроницаемый мрак.

Так плыли они в звездном пространстве, погруженные в мечты, как вдруг какой-то шум поразил их слух. Он напоминал глухой свист. Они стали прислушиваться, нагибаясь над корзиной. Но этот шум доносился не с Земли. Что же это такое? Электрически звуки в северном сиянии? Или магнитная гроза в высоте? Точно молнии сверкали из глубины бездны, озаряли их и мгновенно исчезали. Путешественники прислушивались, затаив дыхание. Источник шума был совсем рядом… Это газ вырывался из аэростата…

Открылся ли клапан сан собою, или они нечаянно задали соединенную с ним веревку, но газ вытекал!

Снеро скоро заметил причину тревожного шума, заметил с ужасом, потому что невозможно было закрыть клапан. Он взглянул на барометр. Стрелка того стала медленно понижаться, следовательно аэростат опускался. Падала, сначала медленно, но неизбежно, ускоряясь в математической пропорции. Заглянув вниз, в бездну, Сперо заметил, что лучи северного сияния отражаются в громадном озере.

Шар быстро опускался и теперь находился всего на расстоянии трех тысяч метров от земли. Сохраняя наружное спокойствие, но вполне сознавая неизбежность катастрофы, несчастный воздухоплаватель стал выбрасывать заборт оставшиеся два мешка балласта, одеяла, инструменты, якорь, словом совершенно опорожнил корзину. Но это незначительное облегчение только на мгновение уменьшило приобретенную скорость. Опускаясь, или, вернее, падая теперь стремглав с неимоверной быстротой, шар очутился уже всего на расстоянии нескольких сот метров над озером. Сильный ветер, подув снизу, засвистел в ушах аэронавтов. Шар завертелся, словно подхваченный смерчем. Вдруг Георг Сперо почувствовал крепкое объятие, долгий поцелуй на своих губах:

– Учитель мой, божество мое, люблю тебя… воскликнула Иклея и, раздвинув канаты, она бросилась в бездну.

Облегченный шар взвился вверх стрелою. Сперо был спасен.

Падение тела Иклеи в глубокие воды озера произвело глухой, страшный шум среди безмолвия ночного. Обезумев от горя и отчаяния, чувствуя, что волосы его подымаются дыбом, широко раскрыв глаза от ужаса, быстро уносимый вверх аэростатом на несколько тысяч метров высоты, Сперо уцепился за веревку клапана, в надежде упасть тотчас же на тот самый пункт, где произошла катастрофа: но веревка не действовала. Он стал искать, ощупывать – все напрасно. Ему попалась под руку вуаль его возлюбленной, оставшаяся на одной из веревок – легкая надушенная вуаль, еще пропитанная опьяняющим ароматом его прекрасной подруги. Он стал рассматривать веревки и ему показалось, что на них видны следы судорожно сжатых ручек… Тогда он схватил веревки на том же месте, где за несколько секунд перед тем держала их Иклея, и бросился вниз.

На одно мгновение нога его запуталась в веревках, но у него достало силы высвободиться и, завертевшись, он полетел в пространство.

Рыбачья лодка, бывшая свидетельницей конца драмы, поспешила к тому месту озера, куда бросилась молодая девушка. Удалось отыскать ее и втащить в лодку. Она была еще жива. Но, не смотря на все старания и заботы, у нее началась сильная лихорадка. Поутру рыбаки причалили к маленькой пристани и перенесли ее в свою скромную хижину. Она долго не приходила в сознание.

– Георг! – позвала она, открывая глаза. – Георг!

И это было все. На другое утро, услышав унылый, похоронный звук церковного колокола, она опять повторила:

– Георг! Георг!

Тело ее друга нашли в виде бесформенной массы, на некотором расстоянии от берега. Падение его с высоты более тысячи метров началось над озером, но тело, сохранив горизонтальную скорость, приобретенную аэростатом, упало не вертикалью. Оно опустилось по касательной, словно скользнуло по нити, протянувшейся из шара во время его полета. Несчастный свалился как тяжелая масса, брошенная с неба на лужайку, окаймлявшую озеро, глубоко врезалось в землю и затем отскочило на целый метр над точкой падения. Даже кости раздробились в порошок, и мозг выскочил из черепа. Едва успели зарыть его могилу, как уже пришлось копать рядом с нею другую, для Иклеи, которая скончалась, не переставая повторять угасающим голосов:

– Георг! Георг!

[38] Ханс Христиан Э́рстед (1777–1851) – датский учёный, физик, исследователь явлений электромагнетизма.

[39] Андре-Мари Ампер (1775–1836) – знаменитый французский физик, математик и естествоиспытатель, член Парижской Академии наук (1814). Член многих академий наук, в частности иностранный почётный член Петербургской Академии наук (1830). Джеймс Максвелл назвал Ампера «Ньютоном электричества».