— Да вон, у него, — Профессор кивнул в сторону стены снежного зала.
Оттуда послышалось уже знакомое Белочке и Малышу, такое страшное шуршание текущих снежинок. Они с трудом заставили себя повернуть головы влево и увидели, как из-под снега, будто из-за занавески проступает чья-то фигура. Представьте, что вы встали за штору и идете от окна в комнату. Вот так это и было. Шуршание стало сильнее, фигура оторвала от стены одну ногу и поставила ее вперед, на сосновые ветки. Наклонившись, снежная фигура отделила от стены спину, несколько горстей снега просыпались на пол. Вытащила из стены другую ногу, обе руки, и вот она уже вся стоит перед гномами. Круглая, как у снеговика голова, две руки, две ноги, такие снеговикам никогда не делают, лица нет. Но вдруг с головы начал осыпаться снег, как будто изнутри проступили нос, щеки, брови. Последние снежинки высыпались оттуда, где должны быть глаза, высыпались так быстро, как будто их кто-то выдул изнутри. И фигура, повернув голову, посмотрела на гномов черными дырами вместо глаз.
Белочка с Малышом закричали и бросились бежать.
11
— Ты ее поймал? — спросил Толстый у Профессора.
Он держал Малыша за ногу. Вернее, держал ногу Малыша, и оставалось надеяться, что к ноге все еще прилагался Малыш. Нога — это все, что торчало снаружи, в зале, остальной Малыш оставался в тоннеле, ведущем наверх. Нога дергалась. Интересно, сама по себе, или все-таки ею дергал Малыш?
Профессор ответил что-то неразборчиво. Из его частей тела присутствовали только ноги, правда, обе. Ноги тоже дергались, видимо, ему все-таки удалось поймать Белочку. Она оказалась шустрее Малыша, и в нору, ведущую наружу, нырнула первая.
— Тащи, — прокряхтел Толстый, напрягаясь, — а то унесутся в лес, как зайцы, лови их потом, замерзнут же, раздетые.
Его лицо покраснело, он уперся в пол ногами — чпок — из норы вылетел Малыш, приземлившись на живот упавшего на спину Толстого. Тут же вскочил и с тихим воем бросился назад, к черной дыре лаза. Толстый рвануться, схватил Малыша за пояс, повалил на пол. Тут же сел сверху, для надежности. Малыш греб руками лежащие на полу ветки, как будто хотел уплыть.
— Да тихо ты! — Толстый начал уже злиться, — Профессор, ты как там? Типа, доброй охоты? А?
Из лаза выполз Профессор, он держал Белочку за плечи, но она уже не вырывалась, а скорее прижималась к нему. Он что-то шептал.
— О, а мой порезвее будет!
Толстый сидел на Малыше в позе охотника, победившего льва.
— Ну, ладно, чего ты, вставай, — похлопал он его по затылку. — Да не бойся! Не укусит.
— Вот, — громко сказал Профессор, слегка отталкивая от себя Белочку.
Непонятно только к чему это «вот» относилось.
Толстый помог Малышу сесть. Тот упорно жмурился.
— Вот. В общем, знакомьтесь, это Иней.
Минут через пять все снова сидели за столом. Толстый и Профессор — со свежими синяками на спине и на плечах — за то, что не предупредили. Впрочем, нет, за столом, стоявшим у очага, сидели не все. Иней стоял примерно там же, где он вышел из стены. За столом для него было слишком тепло. Вернее, это для гномов было тепло, для него — смертельно жарко. Отойдя от стены, он начинал таять.
— И вот так они проехали по мне на том, что называют лыжами, — говорил Иней, слова его звучали, как хруст свежего снега под ногами.
— Да мы же не знали, — привычно оправдывался Толстый.
— Мне не было больно. Снег может рассыпаться и снова собираться, без вреда для себя.
— То есть, для тебя, — уточнил Толстый.
— Да. То есть для меня.
Это был снежный гном. Так, по крайней мере, называли его Профессор и Толстый. Мы бы, наверное, назвали его как-то по-другому, например, снежный человек, хотя ни человеком, ни гномом он не был. Но Иней не спорил. И на имя — Иней — отзывался. Хотя на самом деле его звали не так.
— Понимаешь, Белка, Иней, так примерно переводится, как его зовут, на наш гномий язык, — объяснял Толстый.
— На какой еще наш гномий язык?
Толстый с надеждой посмотрел на Профессора. Тот продолжил объяснения.
— Вот мы говорим. Это как называется?
— Слова.