Однако этические нормы крестьян регламентировались не только религией, но и традиционным фольклором — преданиями, сказками, — опять-таки насыщенным языческими мотивами. Этическая система выстраивалась в процессе социализации крестьян в общине, ценностные ориентиры формировались в ходе наблюдения за природой. В этом отношении нельзя не отметить созерцательности мышления крестьянина. Размышляя, он сам находил ответы на вопросы, без помощи религиозной традиции. Это формировало определенный психотип селянина. В. В. Бабашкин, обращаясь к литературной традиции, обратил внимание на образ крестьянина-романтика, практически не изученный историками[782]. Вместе с тем обращение к дневниковым записям грамотных крестьян позволяет раскрыть такую сторону «романтической натуры», как визуальная образность мышления, вытекавшая из созерцательности[783]. О. А. Сухова отмечает, что «основным постулатом современных исследований в сфере изучения российской ментальности все чаще называется признание за русским народом склонности больше не к рефлексии, а к верованию»[784]. Изучение дневников грамотных крестьян способно поставить под сомнение указанный постулат. С другой стороны, жесткое противопоставление рефлексии и веры в определенных случаях кажется искусственным.
Картину мира чувств сельских жителей необходимо дополнить эмоциональностью. Уже упоминалось, что культура устного слова не предписывает эмоциональную сдержанность, наоборот, способствует эмоциональной открытости. Деревенские празднества отличаются безудержным и затяжным весельем, причем под воздействием алкогольных напитков, которые также тесно вписаны в эмоциональный ритуал, позитивные эмоции нередко мгновенно сменяются негативными, и всеобщее празднество переходит в коллективное побоище. Это не только особенность карнавальной культуры, амбивалентной, согласно М. М. Бахтину, в которой «высокое» и «низкое» находятся во взаимовращении, но и следствие того, что деревенский праздник несет в себе функцию релаксации, предписывающую выплеск как позитивных, так и негативных эмоций. Последние являются чертой тяжелого сельскохозяйственного труда, который в условиях традиционного аграрного производства не может гарантировать защиту от голода. Еще Жак Ле Гофф считал, что на умы и души людей Средневековья особенно влияла неуверенность в материальной обеспеченности и неуверенность духовная, вследствие чего страх преобладал над надеждой, и «ментальность, эмоции, поведение формировались в первую очередь в связи с потребностью в самоуспокоении»[785]. Американский историк Джеймс Скотт показал, что организация аграрного хозяйства в Китае во многом определялась страхом крестьян перед голодом[786]. Учитывая актуальность голода для российской деревни, мы можем провести параллели и с Россией.
Однако эмоциональный режим общинной деревни характеризовался не только рациональным страхом перед голодом, но и иррациональным эсхатологическим предчувствием. Народная эсхатология, имевшая мало общего с каноническим Откровением Иоанна Богослова, была основана на народной апокрифической традиции, тесно связанной с сектантством. Е. А. Мельникова пишет, что на рубеже XIX — ХX вв. ряд российских публицистов обращает внимание на массовое распространение в деревне слухов о грядущем конце света[787]. Вероятно, это характерная черта конца столетия, так как апокалипсис был назначен на 1 ноября 1899 г. Однако масла в огонь сельских страхов подливали ученые, ожидавшие появления кометы Галлея в 1910 г. Исследователи отмечают, что столкновение Земли с кометой упоминалось чаще всего в крестьянских слухах в качестве причины апокалипсиса. Когда же комета не оправдала эсхатологических ожиданий, очередное светопреставление было назначено на 25 марта 1912 г. Для понимания природы деревенских слухов и настроений периода Первой мировой войны важно учитывать эсхатологические ожидания российских крестьян, тем более что начало войны совпало с еще одним апокалиптическим предзнаменованием: 8 августа 1914 г. в России было видно полное солнечное затмение. Внезапное наступление темноты трактовалось крестьянами как предвестие конца света, говорили, что тьма наступит, когда Земля собьется со своего пути и улетит от солнца, отсюда и восприятие войны как начала апокалипсиса. Существовали и локальные знамения на местах. Так, например, в день объявления войны в Архангельске случился ураган, сорвавший с собора крест, что также навело местное население на эсхатологические интерпретации[788].
К сожалению, попытки комплексного изучения крестьянского менталитета, духовной жизни деревни, практикуемые в среде этнографов и фольклористов, пока еще остаются исключением для историков. Этнографический материал не всегда удается соотнести с конкретными социально-политическими событиями и показать его связь с историческим процессом. Лучше всего это изучено на материале XVIII в., исторические повороты которого определили судьбы российского крестьянства и отразились в фольклоре. Р. Г. Пихоя исследовал отражение событий от раскола XVII в. до Пугачевского восстания в мировоззрении населения Урала, указал на языческие пережитки, влияние апокрифической литературы, на основании чего изучил такие вопросы, как представления о времени горнозаводского населения и его отличия от ощущений времени крестьянами, теологические представления уральских рабочих, отношение к богу и дьяволу, роль «тайного знания» в повседневном труде рудничных рабочих и старателей и т. д. Одним из тезисов ученого, который далее будет раскрыт на материале уголовных дел против крестьян за оскорбление представителей династии, является констатация материализации болезни, что позволяло использовать соответствующие магические практики как для лечения, так и для насылания порчи[789]. Следует заметить, что материализация и даже персонификация болезней, например лихорадок как дочерей царя Ирода, сохранялась и в начале ХX в. Источники показывают, что в начале ХX в. проклятия и связанные с ними «темные» обряды совершались не только колдунами, но и обычными крестьянами в адрес верховной власти, тем самым «тайное знание» растворялось в повседневных практиках, отчасти теряло свою сакральную природу и переходило в сферу профанно-политических актов.
В 1986 г. М. М. Громыко предприняла попытку системного исследования традиционного поведения крестьян в XIX в., указав на то, что в общественном сознании сельских жителей существовали устойчивые, зафиксированные нормы поведения, уходящие, с одной стороны, в давнюю традицию, регламентируемые религиозными представлениями и общиной, с другой стороны — подвижные нормы, определявшиеся актуальными, прагматическими задачами хозяйственной жизни[790]. Еще ранее К. В. Чистов показал диалектическое единство варианта (импровизации, инициативности) и инварианта (традиции, стереотипа), сохранявшееся в народной среде[791]. По его мнению, традиция как система связей настоящего с прошлым регулирует реакции на повторяемые, типовые ситуации, однако изменчивость среды предполагает и вариативность традиции. Таким образом, вариант и инвариант, опыт стереотипного поведения и готовность к импровизации, постоянно присутствуют в народной психологии, определяя ее синкретичность и амбивалентность. Громыко при этом дополняла, что соотношение вариативности и традиционности в крестьянском сознании и поведении для тех или иных исторических периодов оказывается разным. Будет справедливым предположить, что периоды бурных реформ, войн и революций, менявшие привычную крестьянскую повседневность, характеризовались переходом от инвариантной системы к вариативной. Именно в эти моменты крестьяне демонстрировали повышенный интерес к политической жизни, начинали выписывать газеты, интересоваться государственными вопросами. Л. М. Иванов обратил внимание на повышение социально-политической активности крестьян в годы Русско-японской войны и пришел к выводу, что она «открывала глаза крестьянам на самодержавие как на виновника войны, развязанной в интересах буржуазии и помещиков» и способствовала краху монархических настроений[792]. Как известно, согласно другой концепции, крах наивного монархизма, веры в доброго царя произошел после 9 января 1905 г. Подобные поиски точки бифуркации крестьянского монархизма, вероятно, обречены на провал в силу того, что монархические представления народа нельзя изобразить в качестве нисходящей или восходящей прямой, более точным будет график, описывающий циклические колебания. С 1907 г. начался определенный «откат» крестьянской психологии к традиционному мышлению и стереотипным социальным практикам, но Первая мировая война вновь усилила вариативность мышления и поведения. Вместе с тем изучение крестьянских инициативных актов, связанных, например, с протестом против определенных действий власти, показывает их типичность относительно аналогичных периодов истории. Вариативность периода потрясений, кризиса повседневности оказывалась инвариантом народной ментальности, что является очередным примером синкретичности крестьянского менталитета.
В 1991 г. М. М. Громыко попыталась расширить круг изучаемых проблем мира крестьянской деревни и выпустила книгу, показавшуюся по ряду причин существенно менее удачной, чем монография 1986 г.[793] И не только потому, что, ориентированная на широкие круги читателей, она была написана в публицистической манере, с сильно сокращенным научным аппаратом, а главным образом по причине ее тенденциозности и односторонности, приведшим к мифологизации отдельных сторон жизни российской деревни. В работе «Традиционные нормы поведения и формы общения крестьян в XIX в.» были недостатки, которые можно было бы устранить в последующих трудах. Главным образом это касается того, что, изучая нормы поведения крестьян, Громыко проигнорировала формы девиантного и делинквентного поведения сельских жителей (воровство, разбои, убийства, поджоги, сексуальные перверсии, бунтарство и пр.) и варианты реакции на них крестьян — в основном, по-видимому, из‐за того, что эти формы не получили достаточного отражения в этнографическом материале, составившем источниковую основу исследования. Вместе с тем свидетельства крестьянской преступности хорошо известны по другим источникам, которые автор оставила без внимания и в 1991 г. Кроме того, вопреки этнографическому материалу, была переоценена роль православной религиозности. В разделе «Вера» описывается ее официально-обрядовая сторона, посещение крестьянами церкви считается достаточным аргументом их православности. При этом исследовательница пытается дискутировать с некоторыми своими оппонентами: «Сейчас иногда приходится слышать утверждение о том, что неграмотные крестьяне, мол, не знали православия, так как не читали священного писания. Это представление людей, которые не бывают в церкви и не имеют понятия о том, что служба постоянно включает чтение разных мест из Евангелия, Деяний и Посланий апостолов, Ветхого Завета»[794]. Аргумент Громыко малоубедителен в силу того, что она не проводит различий между устным и печатным словом. Очевидно, что у человека, читавшего священные тексты, и у того, кто только слышал отдельные места из них, при прочих равных условиях формируются разные представления о религии как системе. С таким же успехом автор могла бы добавить, что иконы с фресками рассказывают о христианстве, а потому и службу посещать необязательно. Однако исключительно визуальное изучение религии, как и исключительно устное, без культуры письменного текста, не позволяет получить адекватное и глубокое представление о предмете. Не указывает Громыко и на значение апокрифической литературы, роли русского сектантства, сохранявшихся языческих представлений в сознании народа, что не позволяет сводить проблему крестьянской веры исключительно к православной обрядности. Ссылаясь на тенденциозные работы А. В. Буганова и приводя в качестве источника народное песенное творчество, Громыко обнаруживает высокий уровень национального самосознания крестьян, пронизанного патриотизмом: «Нетрудно заметить, — пишет автор, — что исторические представления и знания крестьян буквально пронизаны патриотизмом. С позиций интересов Отечества оцениваются события, деятели, отдельные поступки»[795]. Как уже отмечалось, офицеры и генералы во время Первой мировой войны опровергали подобные утверждения, характерные для официальной пропаганды. Вместе с тем следует иметь в виду, что народная историческая песня — специфический жанр народно-героического эпоса, который сам по себе предполагает высокий героический пафос, оперирование абстрактными понятиями, чуждыми крестьянам в повседневной жизни. Поэтому повседневное мышление следует отделять от мышления художественного. В итоге Громыко рисует идеалистическую картину мира крестьянской деревни, в которой высокий нравственный уровень сельских жителей соседствовал с правовой сознательностью, православной религиозностью, национально-патриотическим самосознанием.
Среди комплексных исследований крестьянской ментальности, закрепленной в традициях сельской повседневности, можно отметить монографию В. Б. Безгина «Крестьянская повседневность (традиции конца XIX — начала XX века)»[796], в которой, помимо описания земледельческих традиций, взаимоотношений крестьянства с разными уровнями власти, изучаются гендерные аспекты деревенской повседневности, структура крестьянской семьи и отношения между ее членами. В главе «Сельские пороки» автор пишет о пьянстве, плотских утехах, абортах и убийстве новорожденных, показывая, что, вытекая из реалий сельской жизни, они являлись вполне типичными ее явлениями. Отмечая патерналистскую основу народного восприятия верховной власти, Безгин оспаривает тезис В. П. Данилова о том, что к 1917 г. крестьянский менталитет стал республиканским, пишет о разочарованности крестьян в царской власти в начале ХX в., подчеркивает также огромное значение православия в жизни русского крестьянина, но при этом подходит к вопросу с иной стороны: отмечает, что православность характеризовалась не знанием канонов и догм, а глубоко личной верой в бога. С одной стороны, констатируя сохранение языческих представлений и верований, а с другой — подчеркивая православную форму веры русских крестьян и считая, что она определялась не уровнем знаний о религии, а уровнем духовности (еще один абстрактный термин, затрудняющий познание предмета и уводящий исследователя в сторону), Безгин впадает в противоречие, которого можно было бы избежать, введя понятие «народное православие», которое он тем не менее сознательно отвергает. При этом автор признает, что православные традиции в процессе модернизации общества были подвергнуты сильной деформации.
О. А. Сухова, исследуя массовое сознание крестьян, также признает, что модернизация привела к его секуляризации, стала вызовом традиционализму русской поземельной общины[797]. Она использует термин «бессознательная религиозность», которая уживалась с распространявшимися антиклерикальными настроениями, а также критикует В. Б. Безгина за то, что он считает термины «двоеверие», «бытовое православие», «обрядоверие» искусственными[798]. Сухова делает важное замечание о том, что образ приходского священника всегда исключался крестьянами из категории «мы», а глубокая убежденность в «бытии Божием» сочеталась с незнанием религиозных истин и догматов, молитв и заповедей. При этом если в отношении архаичных пластов мифологического сознания Безгин, признавая значимую роль языческих представлений, считает их вторичными относительно православной веры, то Сухова пишет, что «язычество не просто сосуществовало с христианством, но, пожалуй, могло поспорить с ним в степени воздействия на процесс формирования религиозных представлений крестьянства»[799]. Вероятно, многих противоречий в дискуссии о степени религиозности русского неграмотного крестьянина удалось бы избежать, если бы некоторые авторы не смешивали понятия «православие» и «христианство» (веру в единого бога и традицию обращения к нему в трудную минуту нередко выдают за чисто православную традицию, как будто не типичную для представителей других христианских церквей), а также не пытались доказывать глубину народной веры ритуализированными обрядовыми практиками, в некоторых случаях навязывавшимися властями. Вера, религия и церковь — разные и самостоятельные категории, к каждой из них в общественном сознании может быть свое собственное, отличное от других отношение.
О. А. Сухова затрагивает проблему соотношения сознательного и стихийного в крестьянском движении и делает очень важный вывод, показывающий искусственность оппозиции «стихийное — сознательное»: «Анализ действий повстанцев позволяет отметить, что наличие определенного алгоритма в действиях крестьян при осуществлении регулярных сверхсильных переживаний при проявлении массовых настроений не отрицает, а, наоборот, подчеркивает стихийный характер поведенческой практики»[800]. Действительно, традиция крестьянских выступлений выработала совокупность стереотипных реакций (то, что относится к инвариантно-архаичной природе массового сознания), но она же предполагала большую роль эмоциональной составляющей, предопределявшей вариативность развития конкретных случаев бунтарства. Эмоциональный режим русской деревни, характерный для носителей устной, традиционно-архаичной культуры, приводил к причудливому симбиозу сознательного и стихийного.
Таким образом, мы видим, что вопросы крестьянской ментальности в историографии в основном поднимаются применительно к изучению народных движений, общинного уклада жизни и особенностей сельскохозяйственной деятельности, а также религиозных представлений сельских жителей. При этом говорить о комплексном изучении массового сознания крестьян как многоуровневой структуры, в которой присутствуют как рациональные, так и иррациональные элементы, не приходится. В некоторых случаях исследователи в желании понять и объяснить поведение крестьян приписывают последним шаблоны психологии человека письменной культуры, с его последовательностью и логичностью поведения, игнорируя противоречивое, амбивалентное мышление людей «устного мира». Говоря о массовом сознании, необходимо иметь в виду его структуру, в которой выделяются три пласта-уровня: архетипическо-мифологический, прагматический и теоретический. В устной культуре доминируют два первых, даже знакомство малограмотных людей с отдельными достижениями научного знания не позволяет в полной мере ими пользоваться по причине неразвитости абстрактного мышления. Мышление в устной культуре образно-метафорично и предметно-иконично, конфликт мифологической и прагматической интерпретации внешнего мира приводит к противоречивым, амбивалентным суждениям, что во многом определяет синкретическую особенность массового сознания крестьян. Отношение крестьян к основным проблемным категориям — земля, община, труд, власть, бог — во многом определяется контекстом и внешними обстоятельствами, что делает их систему ценностей подвижной, готовой к инверсиям и переходам от одной крайности к другой. Так, например, мифологический уровень сознания предполагает веру в сверхъестественное и, в частности, в бога. Война, усилившая эсхатологические предчувствия, способствовала росту страхов и тревожности населения, следствием чего стало обращение к религии, главным образом обрядовой ее стороне. Вместе с тем крестьяне, изо дня в день сталкиваясь с порожденными войной бытовыми трудностями и разочаровываясь в царской власти, начинали позволять себе богохульные высказывания. Это не означало атеизации сельских жителей, их мышление при этом оставалось мифологическим, однако вторжение прагматико-профанных проблем в область сакрального приводило к инверсии высокого и низкого. Точно так же рост оскорблений императора в годы войны нельзя рассматривать как безусловное доказательство разочарования крестьян в монархических устоях и распространения в их среде республиканских идей — патернализм оставался главной характеристикой представлений крестьян о власти, поэтому изменение социального поведения сельских жителей и новые черты их общественной психологии происходили при сохранявшихся глубинных характеристиках менталитета, что соответствует отмеченному единству варианта и инварианта, стереотипному и импровизационному поведению селян. Вместе с тем война катализировала социальные конфликты в деревне и переводила многие из них в политическую плоскость, поэтому концепция вызревания революционно-бунтарских настроений крестьянства именно в период Первой мировой войны представляется верной.
Оскорбители и оскорбленные: народ и власть в свете статьи 103 Уголовного уложения 1903 г
22 марта 1903 г. Николай II утвердил новое Уголовное уложение, которое должно было прийти на смену Уложению 1845 г. В третьей главе «О бунте против Верховной Власти и о преступных деяниях против Священной Особы Императора и Членов Императорского Дома» было девять статей (с 99 по 107), причем три из них (за посягательство на жизнь императора, императрицы или наследника престола, попытку изменения государственного строя, порядка наследования престола или отторжение от России какой-либо территории) предусматривали высшую меру наказания — смертную казнь[801]. Вместе с тем в сравнении с Уложением 1845 г. заочное оскорбление императора по статье 103 хоть и предусматривало ту же максимальную меру наказания — восьмилетнюю каторгу, отменяло нижний шестилетний порог каторги и не содержало наказания плетьми с клеймением (были отменены указами в 1903–1904 гг.). Б. И. Колоницкий отмечает, что оскорбление представителей царствующего дома было самым распространенным государственным преступлением в России. Так, в 1911 г. 62 % лиц, осужденных за государственные преступления, проходили по статьям третьей главы Уложения 1903 г.[802] В правоприменительной практике самой «популярной» статьей третьей главы оказалась статья 103, в которой говорилось:
Можно заметить, что в аналогичной статье 268 Уложения 1845 г. отсутствовал второй абзац статьи 103, где речь шла о заочном оскорблении «без цели возбудить неуважение», что предусматривало меньшее наказание. Единственным смягчающим обстоятельством в Уложении 1845 г. оказывалось состояние опьянения. Кроме того, из Уложения 1903 г. исчезло наказание за недонесение свидетелями о преступлении. Тем самым можно констатировать, что Уложение 1903 г. было гуманнее своего предшественника, тем более что между «оскорблением с целью возбудить неуважение», предусматривавшим каторгу, и «оскорблением без цели возбудить неуважение», предусматривавшим крепость, была очень тонкая грань. Как правило, во время дознания обвиняемые отрицали намерение сознательно оскорбить представителей царствующего дома, ссылались на то, что были в состоянии аффекта, не понимали, что говорят, поэтому на практике максимальное наказание по данной статье не применялось. Вместе с тем между формулировкой «оскорбление без цели возбудить неуважение» и «оскорбление по неразумению, невежеству или опьянению» грань оказывалась еще тоньше. В этом случае гарантированным способом получить арест вместо крепости было указать на собственную неграмотность или состояние опьянения. Б. И. Колоницкий пишет, что в 1911 г. в 97 % случаев (1167 из 1203 дел) обвиняемые отделывались арестом, часто кратковременным[804]. Большое количество упоминаний в уголовных делах состояния опьянения обвиняемых не соответствовало реальному положению дел и не может служить аргументом в пользу того, что ругали царя подданные исключительно по пьяни.
Тем не менее статья 103 и общая правоприменительная практика предоставляли достаточно формальных поводов для обвинений. Так, например, использование в одной фразе матерного оборота и имени императора позволяло начать дознание в оскорблении государя. То же самое касалось матерного выражения в помещении, в котором висел портрет императора, даже если имя его не упоминалось. В последнем случае нарушителю обычно сначала делалось замечание, и уже в зависимости от его реакции свидетели или представители власти, если речь шла о присутственном месте, начинали действовать в рамках закона. Крестьяне — люди эмоциональные, поэтому на сделанное замечание, как правило, следовало новое, еще более агрессивное заявление.
Начавшаяся война подарила представителям разных социальных групп России новые поводы для обсценных высказываний в адрес верховной власти. К сожалению, прямое соотношение количества дел по статье 103 Уголовного уложения довоенного и военного периода окажется нерепрезентативным в силу проведенной мобилизации, изменившей демографическую структуру общества, в результате чего многие потенциальные «буяны» оказались на фронте. В 1918 г. Е. Н. Тарновский, ссылаясь на официальные данные уголовной статистики, обращал внимание, что уголовная преступность в России с 1914 по 1916 г. возросла на 28 %, вместе с тем количество политических преступлений, в том числе по статье 103, снизилось[805]. Однако изучение жандармских отчетов по отдельным губерниям рисует противоположную картину. Так, Б. И. Колоницкий указывает, что в Самарской губернии количество обвинений по статье 103 с 1914 по 1916 г. выросло с 19 до 105, т. е. в 5,5 раза[806]. Это неудивительно, так как по мере затягивания войны слухи, компрометировавшие династию, все более распространялись по России. 2 октября 1915 г. начальник московского охранного отделения полковник А. П. Мартынов доносил директору департамента полиции о «резко оппозиционном» настроении Москвы и росте «антидинастического настроения»: «Особенно интенсивно рост этот замечается в низах общества, где он питается самыми нелепыми, дикими сплетнями и слухами»[807]. Современники отмечали, что в 1916 г. люди без стеснения, публично — в трамваях, в очередях за продуктами — обсуждали истории о похождениях Распутина, измене Александры Федоровны, отношении ко всему этому Николая II. 29 февраля 1916 г. вышла очередная сводка московского охранного отделения «О настроении общества», в которой, в частности, отмечалось: «В данном случае приходится говорить даже более чем о падении престижа верховной власти, — налицо признаки начавшегося и неуклонно развивающегося антидинастического движения… движения острого и глубокого раздражения против особы государя императора… С болью приходится констатировать, что если бы реагировать на все случаи наглого и откровенного оскорбления величества, то число процессов по статье 103 достигло бы небывалой цифры. И это — настроение столько же низов, тяготеющих к крайним левым, сколько и буржуазии средней и высшей»[808]. Колоницкий находит верное объяснение расхождению официальной уголовной статистики с отчетами жандармских офицеров и офицеров охранки: «К официальным данным уголовной статистики следует относиться с большой осторожностью, ибо в различные периоды власти по-разному реагируют на совершение одних и тех же преступлений, по-разному регистрируют их на разных этапах делопроизводства»[809].
Вместе с тем у Е. Н. Тарновского, констатировавшего спад уголовных преступлений, были оппоненты. Так, в 1916 г. М. Фигурин указал, что одним из основных источников, подтверждающих спад преступности в годы войны, являются справки о судимости, количество которых неуклонно сокращалось. Однако попытавшись разобраться с причинами этого явления, Фигурин обратил внимание, что в официальных объяснениях, связывавших спад преступности с мобилизацией и прекращением алкогольной торговли, скрываются недомолвки: мобилизация привела в первую очередь не к сокращению преступлений, а изменениям подсудности (из гражданских судов преступники были переведены в юрисдикцию военных), а прекращение официальной продажи спиртных напитков способствовало росту незаконного корчемства. Кроме того, на выдаче справок о судимости отразилось беженство, так как теперь совершалось меньше преступлений по месту жительства. Все это затрудняло сбор полной статистики, в результате чего Фигурин делал вывод, что убедительных статистических данных о сокращении преступности в целом по России нет, и поэтому могут быть районы, в которых в связи с оттоком населения преступность действительно снижалась, а могут быть другие, где она, наоборот, возрастала[810].
В любом случае, по ходу Первой мировой войны общественная обстановка накалялась и в адрес верховной власти раздавалась все более жесткая критика, попадавшая под статью 103. В 1916 г. в интересах власти было не замечать в отдельных случаях факты публичного оскорбления императора, главным образом тогда, когда задержание виновного грозило народным возмущением, могло подтвердить справедливость оскорбительного высказывания о власти в глазах толпы. Массовое распространение таких случаев вынуждает Николая II, дабы не усугублять психологическую атмосферу в обществе, подписать 10 февраля 1916 г. высочайшее повеление ограничить привлечение к уголовной ответственности за оскорбление царя и членов императорской семьи, в результате чего министр юстиции А. А. Хвостов распорядился прислать ему на пересмотр заведенные дела для возможного помилования обвиняемых или смягчения наказания. Коллекция из кратких сводок протоколов подобных дел (по которым приговор уже вынесен или дознание продолжается) в форме докладов по Третьему Уголовному отделению I Департамента Министерства юстиции сохранилась в фонде 1405 Министерства юстиции Российского государственного исторического архива, кроме того, полные дела по статье 103 отложились в фондах губернских жандармских управлений Государственного архива Российской Федерации.
Следует заметить, что дела по статье 103 давно привлекают внимание исследователей, главным образом тогда, когда речь заходит о массовых настроениях крестьян, так как именно они чаще представителей других сословий становились фигурантами процессов (о причинах этого будет сказано ниже). Вместе с тем далеко не всегда используется весь потенциал этого исторического источника. Чаще всего цитируются отдельные высказывания крестьян о власти в подтверждение тезиса о дискредитации правящей династии в глазах простого народа. Реже обращается внимание на контекст, обстоятельства, приведшие к нарушению статьи 103, и тем более на анализ документов с источниковедческой точки зрения. Одним из первых исследований указанных дел в качестве исторического источника стала статья Л. М. Иванова, в которой он, разбирая оскорбительные высказывание крестьян в годы Русско-японской войны, отметил важность подобных материалов для изучения настроений и политических взглядов сельских жителей[811]. Иванов заметил, что этот исторический источник раскрывает «целый мир крестьянского сознания: здесь и наивная вера в царя, и озлобление против него за то, что он не дает земли, и ожидание „мятежа“, который приведет, наконец, к тому, что земля перейдет в руки крестьян»[812]. Сравнивая выявленные Ивановым особенности массового сознания крестьян, можно обратить внимание на стереотипные практики мышления и поведения, характерные для периодов Русско-японской и Первой мировой войн: отрицательное отношение к мобилизации, непонимание причин войны и попытки домыслить их на доступном для себя уровне, роль слухов в информационном пространстве русской деревни, дискредитация царя, усиление конфликтов с помещиками, которые воспринимаются в качестве изменников, и пр. Тем не менее статью Иванова едва ли можно назвать полноценным источниковедческим исследованием, так как в ней не затрагивался ряд важных вопросов, например степень репрезентативности этой группы документов. К делам по статье 103 из докладов министру юстиции обратилась О. С. Поршнева, которая выделила несколько типов крестьянских высказываний, обращая внимание на аргументированные, повторявшиеся не менее трех раз[813]. Тем самым были отделены типичные характеристики власти от случайных, нетипичных, что позволяет вести речь о массовом сознании. Вместе с тем внимание только к аргументированным суждениям сужает исследовательский фокус анализом осознанных и артикулированных характеристик как элементов политического сознания, оставляя за его границами случайные эмоциональные высказывания как элементы настроений. Представляется, что сочетания осознанных, рациональных высказываний с неосознанными, иррациональными выражениями своих чувств (как вербальными, так и невербальными, например жестами, упоминавшимися в протоколах) составляют одну из уникальных особенностей данных исторических документов.
Наиболее полный на сегодня источниковедческий анализ дел по нарушениям статьи 103 Уголовного уложения за 1914–1916 гг. проведен в монографии Б. И. Колоницкого[814]. Так, исследователь перечислил наиболее типичные ситуации, при которых звучали оскорбления в адрес представителей династии («случайные», «карнавальные», «конфликтные» и др.), использовал квантитативный анализ с целью выявления динамики оскорблений по годам в отдельных местностях, выяснения мест, где чаще всего звучали обсценные высказывания (10 % в 1914 г. были зафиксированы в присутственных местах), какие эпитеты, которыми награждали власть, были наиболее распространенными, а также определения наиболее распространенных объектов критики. Среди последних по частоте упоминаний следовали: император Николай II, великий князь Николай Николаевич, вдовствующая императрица Мария Федоровна, императрица Александра Федоровна[815]. В отличие от Поршневой, Колоницкий учитывал каждый случай оскорбления императора, но также обращал внимание на повторяемость высказываний и сюжетов. Дискутируя с В. Б. Безгиным, отметившим, что чаще всего оскорбления царя носили пьяный характер и звучали в трактирах, Колоницкий пишет о том, что по мере приближения к 1917 г. обсценные высказывания становились все более «трезвыми». При этом автор отметил и ограничения, налагаемые данным материалом: характер фиксации правонарушения и смягчение правоприменительной практики в феврале 1916 г. не позволяют выстроить график динамики оскорблений по годам в масштабах всей империи. Впрочем, этот недостаток может быть восполнен иными историческими источниками. В любом случае территориальный охват и распространенность определенных высказываний о власти, а также имеющееся количество зафиксированных фактов позволяют считать их массовыми и использовать для изучения массового сознания в качестве выборки.
Несмотря на указанные достижения по изучению данной группы источников их потенциал все еще не раскрыт в полной мере. Представляется актуальным дальнейшее изучение дел по статье 103, и в первую очередь самих высказываний крестьян с привлечением квантитативного (исследование, например, половозрастной структуры обвиняемых), семиотического (изучение тех или иных слов и образов как знаков, отсылавших к архетипическому или иному уровням сознания), дискурсивного (рассмотрение высказываний как системы значений, характеризующейся интертекстуальностью и формирующей определенные практики) и других анализов.
Всего было изучено 1474 случая оскорбления императора и членов его семьи. Как уже отмечалось, исходя из того, что на отдельных этапах изучаемого периода полиция с разной степенью служебного рвения преследовала подданных за оскорбление царственных особ, а также учитывая локальные, территориальные особенности, едва ли изученные дела позволяют выстроить динамику политических настроений населения в 1914–1916 гг. Однако эти документы являются ценным историческим источником по изучению социальных и психологических вопросов, так как представляют собой вполне репрезентативную выборку всей эпохи. Дела позволяют изучить сословный, гендерный и возрастной состав хулителей, распределить случаи фиксации оскорблений по губерниям. Особенную ценность в контексте проблематики данной главы представляет то, что высказывания крестьян передают нам устную речь «молчаливого большинства», а также позволяют исследовать особенности крестьянского «эмоционального режима» — не только обсценные обороты речи, но и жесты, которыми они сопровождали свои слова для придания им большей выразительности и эмоциональности. Жесты, направленные в сторону портретов членов царской семьи, также фиксировались в протоколах по статье 103 как факты оскорбления.
Среди поступивших в Министерство юстиции дел в связи с высочайшим повелением 10 февраля 1916 г. по 268 (19 %) уже были вынесены приговоры по происшествиям 1914–1916 гг., которые позволяют оценить степень строгости судебных инстанций в вопросах оскорбления императора и понять общую практику правоприменения статьи 103. Прежде всего нужно заметить, что из числа изученных дел не обнаружено ни одного, когда обвиняемому была бы присуждена высшая мера наказания, предусмотренная статьей, — восьмилетняя каторга (см. табл. 1). В 63,4 % упоминавшихся в докладах дел предусматривался арест при полиции от двух суток до шести месяцев. При этом преобладали малые сроки — от двух суток до месяца, что составляло 83,5 % от всех случаев ареста. Заключение в крепости назначалось в 34 % случаев, причем большинство приговоров приходится на срок от двух недель до месяца. Сроки от года до трех лет назначались в 23 % от всех случаев заключения в крепости, или в 8 % случаев от всех видов наказания. Самое строгое наказание — ссылка на поселение с лишением прав состояния — составило 2 % от всех приговоров.
Таблица 1. Наказания, вынесенные по статье 103 Уголовного уложения за 1914–1916 гг.
Разбор конкретных дел и назначенных наказаний показывает, что при одних и тех же обстоятельствах совершенного преступления обвиняемые могли получить разные сроки. Сказывались как тонкие различия между пунктами 1, 2 и 3 статьи 103, так и иные факторы, связанные с психологической атмосферой в обществе (в частности, с распространением шпиономании и ксенофобских настроений), местными национальными особенностями и т. д.
Минимальная мера наказания, встречающаяся в докладах в Министерство юстиции, — помещение под арест на 2 дня. Такое наказание вынес Красноярский окружной суд по адресу мещанки г. Бирска Уфимской губернии 45‐летней Парасковии Кузнецовой, которая в августе 1915 г. в Красноярске заявила, что «наша старая государыня, немка, в какой-то город передавала провизию для германцев и ее теперь арестовали»[816]. На суде Кузнецова признала, что произносила эти слова, но отрицала, что ее намерением было оскорбить императрицу, — она просто передавала слух. В докладе было отмечено, что Кузнецова неграмотна, старообрядка, имеет троих детей. Это позволило расценить преступление как «оскорбление по невежеству». При этом судьи не учли, что распространение именно таких слухов сильнее всего дискредитировало верховную власть, нежели ругательства в адрес императора. Решение о трехдневном аресте приняла Московская судебная палата 24 февраля 1916 г. (т. е. после выхода высочайшего повеления) в отношении 42‐летнего крестьянина Тверской губернии Якова Андреева. 22 мая 1915 г. на поле близ деревни Гагиной Андреев в присутствии местного сельского старосты поссорился с крестьянином Васильевым из‐за потравы скотом Андреева огорода Васильева. Во время ссоры Васильев сказал: «Ну что же, Государю на тебя жаловаться, что ли?» На что Андреев выматерился: «… (брань) с Государем, я не признаю ни Государя, ни другое начальство»[817]. Такая же мера наказания была принята Сарапульским окружным судом 10 декабря 1915 г. в отношении крестьянина Федора Кусаргина, который в мае того же года, зайдя в дом крестьянина Трошкова, в разговоре о войне произнес: «У нас дело плохо насчет войны. Мать государя отправилась в Германию — значит, изменила»[818]. Обвиняемый свою вину не признал и настаивал, что сказал лишь, что императрица поехала в Германию и там попала в плен. Еще один случай трехдневного ареста связан с двумя крестьянами Ставропольской губернии, которые рассказывали, что «государыня императрица Мария Федоровна имеет двух незаконнорожденных сыновей. Она просила государя императора, чтобы этих ее сыновей почитали в церквях, в чем государь император отказал. Тогда она уехала с этими сыновьями в Германию и из‐за этого началась война»[819]. Оба крестьянина признали себя виновными. Показательно, что ни один из обвиняемых не находился в состоянии алкогольного опьянения, неграмотным являлся лишь один, однако судьи усмотрели в этих случаях пункт 3 статьи 103 «оскорбление по неразумению, невежеству или опьянению». На этом фоне кажется суровым приговор в отношении неграмотного 86-летнего крестьянина Сахалинской области Семена Варфоломеева, который был присужден к месяцу ареста за то, что 20 октября 1914 г. в присутствии нескольких свидетелей на замечание одного из них, что скоро будут брать новобранцев в Сахалинской области, матерно выругался в адрес царя: «… (брань) я ему дам, что он кормит моих сыновей, поит… (брань)»[820]. На относительной суровости приговора в отношении старого человека сказалось, вероятно, то, что Варфоломеев был бывшим каторжником, осужденным в 1876 г. на 5 лет за убийство, а также, по-видимому, использованный по адресу императора крепкий матерный оборот, опущенный в докладе по Третьему уголовному отделению. Вместе с тем с точки зрения репутационного вреда верховной власти высказывание Варфоломеева представляется менее серьезным преступлением, чем вышеприведенные случаи распространения слухов, рисующих измену членов царской семьи. Такое же наказание — месяц ареста при полиции — получил 73-летний мещанин г. Смоленска Семен Детков за то, что произнес: «Государя нам не нужно, надо его убить… (брань)»[821]. Как видим, фразы обоих — Варфоломеева и Деткова — содержали матерное оскорбление императора, но при этом Детков призывал к убийству царя, а получил за это такое же наказание, как и Варфоломеев. Смягчающим обстоятельством было то, что Детков произносил слова в состоянии опьянения. Однако мера наказания так и не была принята в отношении обоих обвиненных, так как в соответствии с высочайшим повелением от 10 февраля 1916 г. они были помилованы.
Более суровым наказанием являлось заключение в крепости. Законодательство допускало, что заключение в крепости могло сопровождаться лишением прав состояния, однако такие случаи по статье 103 выявлены не были. Как и в случае с арестом, наиболее распространенным сроком крепостного заключения был срок в пределах одного месяца. Минимальным временем оказалось двухнедельное содержание. Именно такой приговор вынесла Харьковская судебная палата в отношении 25‐летней фельдшерицы Сони Гельфгат, которая в октябре 1914 г. во время разговора в аптеке с фельдшером Кореневым на замечание последнего, что немцы зверски обращаются с мирным населением, ответила: «А разве наш государь делал лучше, устраивая в городе Одессе и других местах погромы и проливая кровь» и вдобавок назвала императора «недалеким»[822]. В данном случае, хотя крестьяне получали за более оскорбительные высказывания куда меньшие сроки, сказалось, вероятно, еврейское происхождение фельдшерицы. Кроме того, подчас грубо-обсценное и абсурдное, настоянное на слухах высказывание крестьян списывалось на эмоциональность сельских жителей, тогда как рациональное обвинение мыслилось отягчающим фактором. Образованный человек, отдававший себе отчет в произнесенных словах, мог получить больший срок. Так, две недели крепости получил 56-летний мещанин Екатеринбурга Виктор Петер, управляющий конторой, за то, что в феврале 1915 г. в разговоре с рабочими о мобилизации ратников сказал: «В японскую войну вас дураки обманули, не дали земли и теперь обманут, не дадут. Издали вам манифест и то его Никулка скрыл». На вопрос, кто обманет, Петер ответил: «Ваш Никулка»[823]. В докладе отмечено, что Петер православный, домашнего образования, женат и имеет четырех детей.
По количеству приговоров к заключению в крепости на втором месте после месячного срока стояло годовое заключение. 30 декабря 1915 г. Томский окружной суд приговорил к заключению в крепости на один год и четыре месяца 19-летнюю еврейку, мещанку г. Каинска Мере Трескову за то, что, присутствуя на проводах на войну мужа своей знакомой, она напевала революционные песни (некий Самойлов играл их мелодии на балалайке) и, в частности, произнесла, имея в виду императора: «Если бы я была там (на войне. — В. А.), то всадила бы ему первую пулю»[824]. Отягчающим обстоятельством стали политические рассуждения Тресковой. В частности, она возмущалась тем, что «нас евреев на войну в первую голову гонят, а надела не дают». В докладе не отмечалось, была ли Трескова пьяна (очевидно, что собравшиеся проводить призывника пили не только чай), однако сочетание революционного фольклора, политических высказываний с еврейской национальностью обвиняемой представлялось достаточным основанием для серьезных опасений на ее счет, в результате за аналогичное высказывание с Детковым (оскорбление и угроза убийством императору) Трескова получила куда более серьезное наказание. Еще один земляк Тресковой, 70-летний еврей Мовша Малкин, проживавший в деревне Богатихе, получил год крепости за то, что в январе 1915 г., вернувшись домой из Каинска, на вопросы находившихся в его доме крестьян о городских новостях сообщил, что из пяти сыновей его свата один умер, а четырех взяли на войну, после чего произнес: «… (брань) вашего государя, чтоб он околел»[825]. В отличие от Тресковой, Малкину не вменялись в вину революционные высказывания, однако отягчающим обстоятельством была его трезвость и национальность. Правда, в соответствии с царским повелением на это дело резолюцию наложил министр юстиции А. А. Хвостов: «Полагал бы возможным это дело прекратить ввиду… преклонного возраста и состояния нарушенного душевного равновесия, вызванного призывом 4 сыновей близкого человека». Другой еврей, киевский купец I гильдии 49-летний Борук Бродский, также получил год крепости за то, что прокомментировал сообщение «Русского слова» о поездке императора в действующую армию словами: «Государь император должен был ехать из Петрограда прямо в Варшаву, а поехал кругом, вот сукин сын»[826]. В данном случае, несмотря на относительно нейтральное высказывание в сравнении с другими известными упоминаниями царской особы, отягчающим обстоятельством была «история» обвиняемого, который уже был подвергнут крепостному заключению на один месяц за оскорбление городового, а также был выслан из Киева под гласный надзор полиции в г. Цивильск. Тем не менее значительный процент евреев среди приговоренных к крепостному заключению не кажется простым совпадением в условиях развивавшейся в России ксенофобии и шпиономании.
Помимо евреев, в крепость по статье 103 часто отправлялись этнические немцы. Так, год заключения получил крестьянин Самарской губернии Генрих Гинтер за то, что в июне 1915 г. в разговоре с двумя десятниками о войне на замечание одного из них, что русские войска собираются оставить Львов, со смехом произнес: «Они, немцы, возьмут Львов, но даже придут в Петербург. Будут… царевых дочек, их у него много, и до самой царицы доберутся и ее…»[827] 28 февраля 1916 г. был осужден к годовому крепостному заключению германский подданный Готлиб Классен за то, что якобы с самого начала войны и до весны 1915 г. в г. Бердянске Таврической губернии регулярно в присутствии свидетелей оскорбительно отзывался об особе императора. Классен родился в России, происходил из семьи немецких колонистов Екатеринославской губернии, его дети были российскими подданными, причем два сына сражались на войне против Германии. Классен не признал себя виновным и направил ходатайство о помиловании и принятии в русское подданство. Однако министр юстиции Хвостов отклонил прошение о помиловании, оставив приговор в силе[828].
Было бы неверным утверждать, что среди хулителей, получавших длительные сроки заключений, не было русских. Все же доминировали в качестве обвиняемых именно русские крестьяне (при этом привести точную статистику по национальностям вряд ли удастся, так как национальная принадлежность, как и вероисповедание, указывалась не всегда). Достаточно их было и в крепостях. Причем возвращавшиеся с фронта рядовые солдаты из крестьян также пополняли число хулителей. Так, например, находившийся в отпуске по ранению рядовой лейб-гвардии Егерского полка из крестьян Курской губернии Михаил Усов в разговоре с сельскими жителями о войне в декабре 1914 г. заявил, что «германцы 40 лет готовились к войне и крепости строили, а наш царь водкой торговал и строил монопольки. Наш царь после пяти месяцев войны уже побирается»[829]. Харьковская судебная палата приговорила Усова к заключению в крепости на два года с заменой наказания с заключением в дисциплинарной части на тот же срок. В итоге Усов вернулся на фронт.
[782] Бабашкин В. В. Крестьянин как романтик. Златовратский Н. Н. Устои. История одной деревни. М.: Гос. изд-во худ. лит., 1951 // Крестьяноведение. 2017. Т. 2. № 3. С. 152–161.
[783] Аксенов В. Б. Убить икону: визуальное мышление крестьян и функции царского портрета в период кризиса карнавальной культуры 1914–1917 гг. // Ейдос. Альманах теорії та історії історичної науки. Вип. 6. 2012. С. 386–410.
[784] Сухова О. А. Десять мифов… С. 189.
[785] Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. М., 1992. С. 302.
[786] См.: Scott J. C. Moral Economy of the Peasant: Rebellion and Subsistence in Southeast Asia. New Haven; London, 1976.
[787] Мельникова Е. А. Эсхатологические ожидания рубежа XIX — ХX вв.: конца света не будет? // Антропологический форум. 2004. № 1. С. 250–266.
[788] Юров И. История моей жизни… С. 154.
[789] Пихоя Р. Г. Записки археографа. М., 2016. С. 215.
[790] См.: Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения крестьян в XIX в. М., 1986.
[791] Чистов К. В. Традиция и вариативность // Советская этнография. 1983. № 2. С. 14–22.
[792] Иванов Л. М. Дела о привлечении крестьян к ответственности по 103 и 246 статьям как источник для изучения крестьянских настроений кануна первой русской революции // Проблемы источниковедения. М., 1959. Т. VIII. С. 134.
[793] См.: Громыко М. М. Мир русской деревни. М., 1991.
[794] Громыко М. М. Мир русской деревни. С. 112.
[795] Там же. С. 229.
[796] См.: Безгин В. Б. Крестьянская повседневность (традиции конца XIX — начала XX века). М.; Тамбов, 2004.
[797] Сухова О. А. Десять мифов… С. 179.
[798] Там же. С. 191.
[799] Там же. С. 194.
[800] Сухова О. А. Десять мифов… С. 590.
[801] Новое Уголовное Уложение, Высочайше утвержденное 22 марта 1903 г. СПб., 1903. С. 42–45.
[802] Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика»… С. 44–45.
[804] Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика»… С. 45.
[805] См.: Тарновский Е. Н. Война и движение преступности в 1911–1916 гг. // Сб. статей по пролетарской революции и праву. Пг., 1918.
[806] Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика»… С. 66.
[807] Донесение начальника московского охранного отделения директору департамента полиции о заседании московского отдела центрального комитета к.-д. // Буржуазия накануне Февральской революции. М.; Л., 1927. С. 64.
[808] Сводка московского охранного отделения о «настроении общества» на 29 февраля 1916 г. // Буржуазия накануне февральской революции. М.; Л., 1927. С. 77.
[809] Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика»… С. 66.
[810] Фигурин М. Об уменьшении преступности за время войны и о возможных причинах этого // Журнал министерства юстиции. 1916. № 3. С. 197.
[811] Иванов Л. М. Дела о привлечении крестьян к ответственности по статьям 103 и 246 как источник для изучения крестьянских настроений кануна первой русской революции // Проблемы источниковедения. М., 1959. Т. VIII. С. 119–134.
[812] Там же. С. 125.
[813] Поршнева О. С. Крестьяне, рабочие и солдаты России… С. 100.
[814] См.: Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика»…
[815] Там же. С. 70.
[816] РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 591 об.
[817] Там же. Л. 170 об.
[818] Там же. Л. 227.
[819] Там же. Л. 354.
[820] Там же. Л. 229.
[821] РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 66.
[822] Там же. Л. 248–248 об.
[823] Там же. Л. 375.
[824] Там же. Л. 129.
[825] Там же. Л. 162 об.
[826] Там же. Л. 240 об.
[827] РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 198 об.
[828] Там же. Л. 115.
[829] Там же. Л. 111 об.