MoreKnig.org

Слухи, образы, эмоции. Массовые настроения россиян в годы войны и революции, 1914–1918: читать начало книги онлайн

Автор: Аксенов Владислав



Шрифт:

Рассмотренные примеры социальной активности отражают массовые настроения определенных групп населения, однако в ряде случаев они выражаются бессознательно. Поведение человека в толпе очень часто оказывается подчиненным инстинкту подражания, а также эмоционально-психической контагиозности. В этом случае между словами и поступками индивидов могут быть расхождения. Обращение к вербальным источникам изучения массового сознания позволяет соотнести слова и действия, сознательное и бессознательное отношение современников к тем или иным явлениям общественной жизни. Вместе с тем сфера вербального должна быть разделена на слово устное и слово письменное. Американский историк культуры Уолтер Дж. Онг показал, что устный и письменный миры отличаются на ментальном уровне, предполагают различия в мировосприятии человека[717]. Отчасти это объясняется культурными особенностями: дописьменной речи человека было в меньшей степени свойственно использование абстрактных понятий и строгой логики, она уходила корнями в тот пласт пралогического мышления, о котором писал еще Л. Леви-Брюль[718]. Ей свойственна метафоричность, оперирование мифологическими конструктами. Если рассматривать в качестве носителей устной культуры российских крестьян, то нельзя не обратить внимания на образность их мышления. Даже в письменной речи грамотных крестьян сохраняются многие элементы устного слова.

Вместе с тем противопоставление устного письменному как сферы грамотности и неграмотности кажется упрощением: элементы устной культуры обнаруживаются в высказываниях представителей высших слоев общества. Французский антрополог Л. Леви-Брюль, выделяя различные структуры массового сознания, рассматривал их как динамические системы, находящиеся в той или иной форме взаимодействия: «Не существует двух форм мышления у человечества, одной пралогической, другой логической, отделенных одна от другой глухой стеной, а есть различные мыслительные структуры, которые существуют в одном и том же обществе и часто, — быть может, всегда — в одном и том же сознании»[719]. Вероятно, следует признать, что «устный» пласт сознания, когда речь определяется самим ее потоком, а не продумывается заранее, присутствует почти в каждом человеке.

Кроме того, устная речь как более эмоционально окрашенная благодаря интонации, громкости говорения кажется в определенных ситуациях предпочтительнее. Переход на эмоциональные высказывания, порой доходящие до аффектов, свойствен моментам, когда рациональное восприятие затрудняется. В этом плане в годы Первой мировой войны городская повседневность заполнялась устной культурой, причем не только за счет приезжих крестьян (запасных солдат, дезертиров), но и за счет тех образованных горожан, которые, разочаровываясь в официальной подцензурной информации, обращались к альтернативным источникам — в первую очередь к слухам, игравшим в формировании представлений и настроений широких социальных слоев России исключительную роль.

Тем не менее в настоящей главе речь пойдет преимущественно о массовом сознании российских крестьян. Будет показано, как причудливо переплетались в нем разные уровни сознания: мифологическое, рационально-повседневное, политическое. Именно в крестьянской среде рождались наиболее абсурдные слухи, которые тем не менее впоследствии проникали в городскую среду и «заражали» часть образованных слоев.

Особенности крестьянской ментальности начала ХX в. в современной историографии

Понятие ментальности было введено в научный оборот историками французской школы «Анналов», причем, как отметил Д. Филд, впервые М. Блок сформулировал проблему менталитета в выступлении перед обществом психологов в 1938 г., говоря о привязанности крестьян к рутинным методам хозяйства[720]. Из всех сословий именно крестьянство в силу наибольшей традиционности жизненного уклада и определенной инертности лучше всего годится на роль субъекта ментальности. При этом термин «ментальность» пересекается с такими родственными категориями, как массовое сознание, общественная психология, мировоззрение, мировосприятие и пр., что в известном смысле затрудняет исследовательские поиски в этом направлении неопределенностью и размытостью научного аппарата. Французские исследователи Р. Шартье, А. Баро отмечали, что история ментальности формировалась как своеобразная антитеза интеллектуальной истории или истории идей. В то время как интеллектуальная история могла похвастаться известной строгостью понятийного аппарата, структурированностью, история ментальности, наоборот, часто скрывалась за расплывчатыми формулировками и неструктурированным предметом исследования. Впрочем, Ж. Ле Гофф эту слабость пытался обернуть силой истории ментальности, указывая, что расплывчатость предмета позволяет уловить «осадок» исторического анализа, смещая исследовательский фокус с формальных общественных институтов на представления о них людей той или иной эпохи[721]. По мнению французского исследователя, менталитет характеризуется глубинными образами, предполагающими то или иное восприятие реальности. Интеллектуальная история — история преимущественно письменной культуры, в то время как история ментальности приоткрывала дверь в культуру устного слова и сопутствующих ему образов. Это обстоятельство определяло главные проблемы истории ментальности — подбор и критику источников, а также уход в сторону смежных дисциплин, одной из которых оказывалась социальная психология.

Попытки более строгого, формализованного подхода к проблеме изучения «народного духа» были предприняты в исторической психологии. Еще в 1900–1920‐х гг. немецкий психолог В. Вунд написал двадцатитомную «Психологию народов. Исследование закона развития языка, мифов и обычаев». Вунд пытался построить универсальную, фундаментальную модель развития народов, причем, как он писал, «объектом этой будущей науки должны служить не только язык, мифы, религия и нравы, но также искусство и наука, развитие культуры в общем и в ее отдельных разветвлениях, даже исторические судьбы и гибель отдельных народов, равно как и история всего человечества. Но вся область исследования должна разделяться на две части: абстрактную, которая пытается разъяснить общие условия и законы „национального духа“ (Volksgeist), оставляя в стороне отдельные народы и их историю, и конкретную, задача которой — дать характеристику духа отдельных народов и их особых форм развития. Вся область психологии народов распадается, таким образом, на „историческую психологию народов“ (Volkergeschichtliche Psychologie) и „психологическую этнологию“ (Psychologiche Ethnologie)»[722]. Главная заслуга Вундта заключалась в том, что ему удалось уйти от господствовавшего в романтический период и сохранявшегося в начале ХX в. представления о «национальной душе» как независимой субстанции, сверхдуше, и перейти к изучению результатов психической деятельности человека. Несмотря на принципиальные методологические различия с более поздней историей ментальности поколения Ж. Ле Гоффа, оба направления объединял интерес к продуктам духовной жизни человеческого общества. Кроме того, на заре истории ментальности Л. Февр призывал исследовать духовный облик эпохи в статье «История и психология»[723]. Таким образом, оба направления оказывались генетически связанными.

Важность изучения психологии больших общественных групп была понятна и на заре советской историографии, пытавшейся сделать предметом своих исследований не народы, а классы. Изучение классового сознания должно было объяснить политическую позицию тех или иных групп населения. В вышедшем в 1930 г. трехтомнике «Гражданская война. 1918–1921 гг.» (под редакцией А. С. Бубнова, С. С. Каменева, М. Н. Тухачевского и Р. П. Эйдемана) предпринималась попытка выстроить социально-психологическую географию эпохи; авторы описывали царившие в том или ином регионе настроения масс, связывая их с национальными, хозяйственными, социальными особенностями территории[724]. Появившийся в 1938 г. «Краткий курс ВКП(б)» на долгие годы приостановил развитие психологического направления в истории, однако с конца 1960‐х гг. интерес к этой теме возрождается. На прошедшем в 1964 г. заседании секции общественных наук Президиума АН СССР ряд ученых высказался за то, что история должна отражать все проявления человеческой психики, эмоций и страстей, массовые настроения, порывы и увлечения[725]. Результатом стал выход исследований Б. Ф. Поршнева, Б. Д. Парыгина, Г. Л. Соболева, посвященных вопросам исторической психологии[726]. В 1971 г. под редакцией Б. Ф. Поршнева и Л. И. Анцыферовой вышел сборник «История и психология». В нем Б. Г. Литвак одним из первых в советской историографии крестьянского движения поставил задачу «изучить психологию „микромира“, дойти до ее самых первичных пластов… В этих целях необходимо совместить изучение конкретно-исторического материала крестьянских выступлений с осмыслением его в категориях социальной психологии»[727].

Литвак вслед за В. И. Лениным оперировал понятием «крестьянской личности»: по его мнению, наиболее примитивные виды крестьянских выступлений — акты мести и пассивное сопротивление — были связаны с процессом личностной самоидентификации крестьян, обретения ими чувства собственного достоинства (мы уже рассматривали схожую историографическую традицию объяснения конфликтов рабочих с мастерами, управляющими фабрик и заводов). В то же время в деревенской среде имели место факты социальной мимикрии, когда крестьяне старались предстать в глазах помещика беднее и неразумнее, чем были на самом деле. Литвак делает важное замечание относительно психологической особенности крестьянского движения: под давлением внешних обстоятельств оно быстро определялось с тем, против чего оно было направлено, но крайне медленно определялось с тем, за что оно[728]. По мнению В. И. Ленина, личностная самоидентификация крестьянства была результатом развития капиталистических отношений, которые оторвали крестьянина от крепостных уз и создали «подъем чувства личности»[729]. Ленин выстраивал схему, согласно которой развитие крестьянской личности способствовало становлению классовой сознательности и предопределяло распад общинно-патриархальных, коллективистских отношений. Однако эта гипотеза не подтверждается конкретно-историческим материалом: в начале ХX в. индивидуализм как этап личностной самоидентификации в хозяйственной сфере не был характерен для российской деревни, в которой сохранялось отрицательное отношение к единоличникам — хуторянам и отрубникам. Таким образом, было бы правильнее в центр историко-психологических исследований крестьянских конфликтов поместить не категорию «личности», а категорию «справедливости», определявшей действия крестьян. Коллективные представления о социальной справедливости выступали координирующим фактором социальной активности крестьян, формируя среди них феномен «коллективной личности», для которой было характерно сохранение традиционно-патриархального мировоззрения. В связи с этим любопытной представляется поднятая Литваком проблема «подражательности» крестьянских выступлений. Возникает вопрос, связано ли быстрое распространение протеста крестьян с ростом их политической сознательности или является примером архаичной формы бунтарства, в котором сохранялись бессознательные реакции. По крайней мере, концепция о «коллективной личности» и ее «бессознательной подражательности» заставляет пересмотреть свойственную советской историографии линейную схему развития крестьянских движений как становления классовой сознательности (тем более что основные массы крестьянства, по мнению советских историков, так и не доросли до уровня пролетариата).

Сам Литвак подошел к решению проблемы «подражательности», когда упомянул, что коллективные выступления крестьян базировались на эмоциональных состояниях, определявших их стихийность[730]. Как известно, эмоции заразительны. Вместе с тем эмоциям характерно быстрое угасание (в отличие от идей — сознательного решения). По мнению Литвака, эмоциональная составляющая массовых крестьянских движений предопределила практику «увещательного умиротворения» — по мере приближения к 1861 г. удельный вес крестьянских выступлений, подавляемых силой, снижался, и за 1857–1861 гг. 50–70 % из них заканчивались «мирным увещанием»[731].

Советская историография концентрировалась преимущественно на изучении конфликтов крестьян со своими главными классовыми антагонистами — помещиками. Вместе с тем для изучения массового сознания деревенских жителей не менее важно обратить внимание на локальные, внутриобщинные конфликты. Американский историк Стивен Фрэнк исследовал крестьянские самосуды как неотъемлемую черту культуры крестьянского мира[732]. Он отрицал стихийный характер самосуда как явления, выделяя три организационных формы деревенского «правосудия»: 1) ритуализированное публичное срамление без применения насилия; 2) физическое наказание за преступления против собственности; 3) физическое наказание колдунов и ворожей. По его мнению, самосуды являлись своеобразной формой самоорганизации и самозащиты общинного мира, отстаивавшего собственное право на суд перед усиливавшимся внешним вмешательством (помещика или государства в целом). Фрэнк отмечает, что в глазах крестьянского мира самосуды обладали законностью. Близкую позицию занимал Б. Г. Литвак, по мнению которого, «понятие „законности“… представляет собой причудливое сочетание действительно существовавших норм и норм, желательных для крестьян»[733].

В трудах отечественных крестьяноведов изучение массового сознания сельских жителей, как правило, происходит либо в связи с крестьянскими движениями, либо в связи с общинным хозяйствованием. В. П. Данилов и Л. В. Данилова справедливо отметили, что «ментальность крестьянства — это общинная ментальность, сформированная в рамках замкнутого локального сообщества, в сельской соседской организации»[734]. Причем обращается внимание на то, что община выступала гарантом семейного хозяйства и тем самым являлась оплотом патриархальности. Следует уточнить, что община сохраняла неприкосновенность большой патриархальной семьи, но при этом сдерживала развитие малой, нуклеарной. Вместе с тем на рубеже XIX — ХX вв. происходили демографические процессы, приводившие к изменениям брачного поведения, в частности к усилению конфронтации молодых женатых сыновей с отцами-большаками. Строгая иерархия патриархальной семьи создавала препятствия для самореализации ее младших членов, поэтому было бы ошибочно считать общину гарантом стабильности социального существования крестьян; оставаясь архаичной по своей форме, община не успевала за модернизационными изменениями начала ХX в. При этом в условиях крестьянского малоземелья, как пишут исследователи, общинное землевладение было единственно возможным, так как «частная собственность домохозяина на землю в глазах крестьян означала либо быстрое измельчание земельных наделов… либо введение единонаследия, что вело бы к нарушению равенства членов семьи»[735]. Так община аккумулировала противоречия между старыми и новыми формами социально-экономических отношений, становилась источником конфликтов, стихийно выливавшихся в протестные акции крестьян.

Отмеченный локализм крестьянской общинной ментальности возвращает нас к уже затронутой проблеме наличия национального самосознания деревенских жителей. Очевидно, что хотя термины «русский», «российский» присутствовали в лексиконе крестьян (при этом было бы интересно сравнить, какое прилагательное употреблялось чаще в связке с существительным «крестьяне» — русские, российские или вятские, псковские и т. д., представляется, что все-таки второй вариант был бы более распространенным), их чувство национальной идентичности не достигало уровня самосознания образованных слоев российского общества. Говоря о локализме, Данилов не считает, что крестьянский мир находился в изоляции от мира внешнего, государственного: «локальное крестьянское сообщество было вписано в макросистему, общинное сознание переносило на нее сложившиеся стереотипы управления и организации, господства и подчинения»[736]. При этом обнаруживаются разительные различия в понимании категории справедливости, отношении к собственности: «Мощный подъем крестьянского движения, послуживший основой всей российской революции, явился в конечном итоге проявлением и торжеством именно общинно-уравнительной ментальности. Эгалитаризм сельской общины — это не равенство современного гражданского общества, а уравнительность в распределении объективных условий хозяйствования и существования»[737]. Определение крестьянской общины как локального сообщества созвучно теории американского исследователя Роберта Рэдфилда о сельском «малом сообществе», которое он рассматривает как самодостаточную «экологическую систему», в которой нормы передаются из поколения в поколение[738].

Изучение влияния сельскохозяйственного труда на ментальность крестьян неизбежно подводит исследователя к теме «человек и природа». Подавляющее большинство исследователей согласно с тем, что «специфические черты ментальности крестьянства связаны… с характером его производственной деятельности, с хозяйствованием на земле в тесном и непосредственном общении с природой»[739]. Л. В. Милов, указывая на исключительно тяжелые и неблагоприятные для ведения сельского хозяйства климатические условия на большей части России, которые нередко сводили на нет результаты труда крестьян, приходит к выводу, что природный фактор способствовал укоренению идеи о всемогуществе и огромной роли в жизни крестьян бога, что соответствовало архаичной языческой картине мира[740]. При этом, как ни парадоксально, природа способствовала и формированию вполне рационально-прагматического мировосприятия: «Русский селянин накапливал опыт познания природы почти исключительно с точки зрения влияния ее на свою жизнь и жизнь своих домочадцев, на здоровье семьи, на свое благополучие, на судьбу своего хозяйства со всеми многочисленными его элементами»[741]. Милов пишет, что тяжелые природные условия, «диктовавшие необходимость громадных трудовых затрат на сельскохозяйственные работы… имели своим следствием не только необычайное трудолюбие, поворотливость и проворность как важнейшие черты русского менталитета и характера, но и многие особенности, противоположные этим чертам»[742]. Среди последних историк перечисляет небрежность в работе, отсутствие пунктуальности, безразличие к собственному хозяйству, а также леность, обман, ложь, воровство. При этом Милов объясняет способность русских крестьян выживать в тяжелых условиях вопреки отрицательным чертам национального характера влиянием общины, которая в экстремальные времена организовывала и сплачивала селян. Американский историк Рональд Сиви писал об «этике праздности», стремлении к минимизации трудозатрат как чертах, характерных для общинной деревни[743]. Исследователь аргументировал тезис, в частности, тем, что в условиях Первой мировой войны Россия поддерживала производство продовольствия на довоенном уровне, хотя 40 % крестьян было мобилизовано на войну, из чего сделал вывод, что по крайней мере 40 % крестьянского трудового потенциала в мирное время съедает «праздность». Последний аргумент, конечно, несостоятелен ввиду некорректности сравнения мирной экономики с мобилизационной — в годы войны в отдельных губерниях вводились продовольственные реквизиции, кроме того, 1915 г. оказался урожайным — на европейской части России хлеба собрали на 10,6 % больше, чем в среднем[744]. Характеризуя крестьянский мир как «культуру шаривари», Сиви не учитывал компенсационного характера деревенских празднеств, следовавших после долгого, изнурительного труда. Тем не менее само по себе обращение автора к этике или даже культуре праздности важно, так как расширяет проблемное поле истории крестьянской ментальности, которое пока еще в целом ограничивается исследованием общественной психологии в условиях революционной борьбы. Несмотря на то что «этика праздности» Сиви перекликается с отдельными высказываниями Милова, отечественный исследователь критически воспринял положения Сиви, указав, что приведенные им схемы плохо коррелируются с российской действительностью[745]. При этом В. В. Кондрашин, В. В. Бабашкин, А. П. Корелин были менее категоричны в оценках монографии американского историка[746].

Исследователи признают, что Первая мировая война оказалась испытанием для общины и общинного сознания крестьянства. При этом существуют два историографических направления: одни авторы считают, что война усилила архаизацию сельской жизни и общественной психологии, другие, наоборот, отмечают усиление самоорганизации крестьян, повышение уровня политической сознательности. Отправной точкой в выстраивании динамики крестьянских настроений выступает период мобилизации, по-разному характеризующийся крестьяноведами. В предыдущем разделе уже рассматривался вопрос об отношении крестьян к мобилизации, сейчас же мы кратко обозначим основные историографические позиции, связывающие отношение крестьян к войне с их ментальными особенностями. Здесь по-прежнему выделяются «патриотическая» и «скептическая» точки зрения. В рамках первого направления некоторые историки пытаются объяснить свидетельства сельского патриотизма с помощью фактора религиозности. Так, О. А. Сухова некритично воспроизводит сообщения периодической печати о литургиях и молебнах, проходивших в деревнях, якобы свидетельствовавшие о патриотическом подъеме, повторяя вслед за официальными сообщениями, что «удушающая затхлость общественной атмосферы сменилась всеобщим ликованием и радостным оживлением, а массовые манифестации по случаю объявления войны напоминали скорее масленичные народные гуляния»[747]. Мы уже обращали внимание на то, что в основе оживления общественной жизни лежали не столько сознательная поддержка широкими слоями общества правительственной политики или внезапный подъем религиозности, сколько эмоционально-психологический фактор — известие о войне не могло оставить равнодушным ни городские, ни сельские слои, однако имевшее место массовое возбуждение нельзя трактовать исключительно в патриотическом ключе, тем более что уже приводились факты, когда от возбужденных войной обывателей доставалось «союзникам»-черносотенцам и представителям духовенства. Вместе с тем Сухова, настаивая на религиозном воодушевлении крестьян, упомянула, что в ряде мест известие о начале войны вызвало шок и слезы сельских жителей, полагая, по-видимому, что это были слезы религиозного восторга[748].

Противоречивую картину отношения крестьян к войне рисует О. С. Поршнева. Справедливо обращая внимание на то, что война, отрывавшая крестьян от земли, мыслилась ими как зло, историк отмечает, что единственным вариантом легитимации войны в глазах крестьян могло стать приращение земли в результате войны[749]. Однако далее Поршнева делает спорный вывод о том, что крестьянство мыслило войну в качестве «крестового похода за землю и веру, в котором присоединение новой земли означает одновременно и расширение ареала истинной веры»[750]. Схожая концепция, действительно, навязывалась церковной печатью, среди солдат из крестьян распространялись слухи о том, что за участие в боевых действиях они будут получать землю, тем не менее нет достаточных оснований утверждать, что подобное отношение к войне было характерно для крестьянства с самого ее начала. В. П. Булдаков обращает внимание на то, что некоторые крестьяне шли на войну не за германской, а за помещичьей землей, рассуждая, что «если победит Россия — земля будет от дворян-помещиков отобрана и отдана в надел крестьянам, так как они, главным образом, являются защитниками Родины и победителями врага»[751]. Тем самым война в представлении части крестьян вписывалась в давнишнюю борьбу за землю и ее ареал отнюдь не соответствовал геополитическим амбициям некоторых политиков. С этих позиций война мыслилась не в религиозном, а прагматическом ключе, не в качестве «крестового похода за землю и веру», а как способ выслужить себе землю, что уже имело исторические прецеденты.

Тем не менее ряд крестьяноведов не поддерживают тезис о крестьянском патриотизме. Так, А. В. Гордон пессимистически оценивает крестьянский патриотизм в период первой мобилизации, задаваясь справедливым вопросом: насколько отражает действительность утверждение, что «настроение инициированного властью, монархическими объединениями и купеческой верхушкой торжества распространилось и на деревню?»[752] Описывая восприятие войны крестьянами в 1914 г., автор использует мифологему «катастрофы», верно отмечая ее последующую трансформацию в сторону эсхатологических ожиданий. В. П. Булдаков и Т. Г. Леонтьева сообщают, что добровольческое движение крестьян было связано с желанием найти себе место в армии потеплее, так как добровольцы получали право выбора рода войск[753].

Даже те авторы, которые пишут о крестьянском патриотизме, интуитивно сознавая противоречивость данной концепции и явные различия в понимании патриотизма крестьянами и теми, кто писал о нем в официальной прессе, делают акцент на бессознательном, стихийно-иррациональном патриотизме народа. Так, например, О. А. Сухова объясняет парадоксальную природу крестьянского патриотизма 1914 г. психологической теорией защитной реакции психики на внешний раздражитель: «Мощный всплеск стихийного крестьянского патриотизма, осознание себя в качестве жертвы… были своего рода проявлением стереотипной реакции на угрозу военной опасности. Только в этом случае участие в военных действиях приобретало сакральный смысл, что, в свою очередь, позволяло снизить психологическое напряжение»[754]. Однако данная попытка объяснить патриотизм бессознательной психической реакцией не снимает всех противоречий. Помимо того что тезис о «мощном всплеске крестьянского патриотизма» вызывает серьезный скепсис и кажется следствием некритического подхода к официальным источникам, возникает вопрос: действительно ли война в глазах массы крестьян приобрела сакральный смысл? Проблема в том, что, как будет показано в дальнейшем, крестьянская ментальность отличалась причудливым сочетанием архаичного мифологизма (что теоретически могло стать основой для сакрализации войны, к чему стремилась церковная пропаганда) и рационального прагматизма. Представляется более вероятным, что начало войны, оторвавшее крестьян от семей, земли, лежало в рамках прагматического восприятия и вызывало злобу и раздражение, проявившиеся, в частности, в массовых беспорядках призывников, а затем женщин-солдаток. В отдельных дневниках грамотных крестьян с началом войны связывается чувство досады, вызванное необходимостью отрываться от сельхозработ[755]. Кроме того, исследование религиозно-мифологического пласта сознания крестьян и в особенности рядовых солдат обнаруживает не столько сакрализацию, сколько инфернализацию войны в русле народной эсхатологии.

Отчасти историографические парадоксы исследований крестьянской ментальности связаны с ее синкретичностью и амбивалентностью многих составных элементов. В стремлении дать непротиворечивое объяснение отношения крестьян к тому или иному объекту авторы забывают о противоречивости самого крестьянского сознания. Исследователи уже указывали на противоречия целей и средств в крестьянском мышлении. О. Г. Буховец обратил внимание на синкретизм крестьянского политического сознания, который усмотрел в нестыкуемости привнесенных и традиционных компонентов, в сочетании адекватных представлений о своих социальных целях и иллюзий относительно путей их достижения[756]. О «сочетании несоединимого» в крестьянской ментальности писал А. В. Гордон[757].

Хотя исследователи и расходятся в вопросе восприятия начала войны крестьянами, тезис о том, что в процессе войны произошли определенные ментальные сдвиги селян, в целом не подвергается сомнению. Проблема, правда, в том, в какую именно сторону были эти сдвиги направлены. Некоторые авторы полагают, что война способствовала архаизации жизни крестьян и соответствующим образом отразилась на их психологии. Н. А. Дунаева, О. А. Сухова считают, что начало мировой войны привело к возврату к истокам, «традиционному укладу» жизни деревни. Н. А. Дунаева указывает, что националистический угар начала войны в деревне «трансформировался в традиционную идею „черного передела“», а также стал сигналом для разрешения назревших противоречий внутри общины: бунта молодых общинников против «стариков», общинников против хуторян и отрубников и т. д.[758] Сухова, рассматривая массовое движение крестьян в 1917 г., соглашается с позицией В. П. Булдакова и Д. И. Люкшина, отмечающих значимую роль иррационально-аффективных форм поведения[759], доминирование которых Сухова объясняет архаизацией массового сознания и победой в нем локализма[760].

С этой позицией полемизирует А. В. Гордон, настаивающий на многоукладности крестьянского сознания и акцентировании в годы войны сознательных его пластов, делающих возможным крестьянскую самоорганизацию. При этом Гордон признает, что начало войны породило общую атмосферу народного бедствия, к которому «крестьянство отнеслось по вековечной традиции покорности высшим силам и приспособления к обстоятельствам», что соответствовало архаичному пласту сознания[761]. Вместе с тем сложность подобных обобщений демонстрирует вариативность крестьянских реакций на войну, например массовые погромы призывников, в которых отразились как политические (оскорбления в адрес императора, убийства представителей местной власти, требование отправки на фронт полицейских чинов и пр.), так и социальные конфликты (поджог и разгром помещичьих имений, конфликты призывников-общинников с крестьянами-единоличниками). На синкретизм и парадоксальность крестьянского мышления в годы войны указывают В. П. Булдаков и Т. Г. Леонтьева. Обращая внимание на то, что распространявшиеся по России слухи о вредителях-шпионах и спекулянтах подталкивали крестьян к правдоискательству, выработке рациональных стратегий по борьбе с внутренней изменой (правда, в примитивно-традиционном духе: спекулянтов убить, имущество конфисковать и раздать крестьянам), авторы отмечают, что подозрительность селян вкупе с поиском виновных могла вылиться в гремучую смесь[762].

Многие историки отмечают кризис монархического сознания крестьян в годы мировой войны на примере дискредитации образа Николая II. П. С. Кабытов связывает это, в частности, со слухами о двусмысленной роли при дворе Г. Распутина и о вмешательстве Александры Федоровны в государственные дела[763]. О. С. Поршнева также считает, что распространявшиеся слухи о похождениях Распутина и его влиянии на царя дискредитировали образ последнего в глазах сельских жителей[764]. Вместе с тем эти слухи были характерны не для деревни, а для города и фронта. Из числа изученных 1474 дел по статье 103 Уголовного уложения имя Распутина ни разу не упоминалось крестьянами в оскорбительном контексте, при этом чаще всего в измене крестьянами подозревалась не Александра, а Мария Федоровна. Убеждение в том, что во дворце — разврат, было в первую очередь связано, как ни парадоксально, с известиями о благотворительной санитарной деятельности царицы и дочерей, что более подробно будет показано дальше.

Вероятно, одна из самых категоричных позиций в вопросе о степени рационализации общественного сознания крестьян принадлежит В. П. Данилову и Л. В. Даниловой, которые посчитали, что в ходе Первой мировой войны «крестьянский менталитет становится республиканским с решительным отрицанием любой возможности единовластия»[765]. Авторы сослались на «Примерный наказ» 1917 г. Вместе с тем этот наказ, отредактированный эсерами, отражал не только массовое сознание крестьянского сообщества, но и идеологию определенной политической группы, которая игнорировала явственные черты патернализма крестьянской ментальности, чуждые республиканским идеям. Письма крестьян во власть периода Гражданской войны также сохраняют признаки патерналистского отношения к адресатам[766]. Также следует учесть специфику политической культуры как всей эпохи, так и конкретных социальных групп: крестьяне могли вкладывать в понятие республики совсем не то значение, которое соответствует современной научной традиции. Так, известны случаи, когда, соглашаясь с республиканской формой правления, крестьяне интересовались, кто же при этом будет царем.

О распаде патриархальной психологии крестьянства и повсеместном росте революционных настроений в ходе войны пишет П. С. Кабытов[767]. При этом автор согласен с тем, что под воздействием правительственной пропаганды в деревне распространялись патриотические настроения, но преимущественно среди зажиточного крестьянства и середняков: «Иногда эти настроения и „добросовестные заблуждения“ крестьян в первые месяцы войны выливались в фольклорные формы, получая при этом своего рода моральную санкцию традиции»[768].

При всем этом не сложно заметить, что в упомянутых работах исследовались преимущественно формы активности крестьян, социально-политической или хозяйственной. Историки отмечают, что именно период исторических кризисов, трансформаций представляет особенный интерес для исследователя ментальных сфер. С этим трудно не согласиться, однако нужно иметь в виду, что менталитет относится, по выражению Ф. Броделя, к структурам большой длительности (в отличие, например, от политических настроений, которые могут меняться изо дня в день под влиянием быстро развивающихся событий). Это означает, что не менее ценным оказывается изучение ментальности в «тихие» периоды. Ю. П. Бокарев не без сарказма заметил, что, «просматривая бесконечные тома „Крестьянское движение в России“, издававшиеся в 50–60 годы под редакцией Н. М. Дружинина, можно проникнуться убеждением, что состояние непрерывного бунта было нормой крестьянской жизни»[769]. Историк обращал внимание на то, что в поведении российских крестьян сочетаются периоды отчаянного бунта с временами чрезмерного смирения, причем периоды бунтарства не коррелируют с временами ухудшения материального положения крестьян. Причину этого Бокарев усматривал в ментальных особенностях сельских жителей: традиционализм крестьян сопротивлялся непонятным нововведениям, даже если они применялись властями во благо народа. По мнению исследователя, «не столько сама действительность управляла крестьянским поведением, сколько ее преломление через особенности крестьянской ментальности», в результате чего «крестьянский менталитет являл настолько искаженную, иллюзорную картину происходящего, что связь между реальными изменениями и движением крестьян оказывается очень размытой»[770]. Таким образом, изучение традиционного сознания «тихих времен», характерных для крестьян мировоззренческих категорий, является ключом к пониманию народного бунтарства. Бокарев, в частности, обращает внимание на огромную роль слухов, часто совершенно абсурдных, в крестьянских движениях, которые возникали в результате своеобразных когнитивных конфликтов: столкновения крестьянских представлений о том, как должно быть, с намерениями властей.

Экстремальные времена приводят к ментальным трансформациям, однако для того чтобы изучить вектор этих трансформаций, необходимо определить точку отсчета — представлять состояние умов в докризисный период. Это позволит преодолеть объективный недостаток современных историко-крестьяноведческих исследований — недостаток внимания к духовной сфере, культуре крестьянской повседневности.

П. С. Кабытов сводит изучение духовного облика крестьянина преимущественно к проблеме образования, причем отмечает, с одной стороны, тягу крестьян к знаниям, а с другой — препятствия, которые чинили им в этом представители местной губернской власти, помещики и духовенство[771]. Автор обращается к описанию языческих элементов крестьянской картины мира лишь постольку, поскольку они являются, по его мнению, следствием незнания научных законов: «Незнание законов природы порождало веру в леших, водяных, домовых, ведьм и пр.»[772] Неточность данной формулировки в том, что вера в леших и прочую нечистую силу являлась изначально именно формой познания природы. Передаваясь через сказки в раннем детстве, эта форма знания во многом формировала крестьянскую натуру, впоследствии же, когда крестьяне обретали рациональные знания, в их сознании могли сохраняться обе формы, и мифические представления, оставаясь на уровне архаично-мифологического пласта сознания, вполне могли соседствовать с научными знаниями и рациональной картиной мира. Крестьянское сознание было не только синкретичным, но и во многом амбивалентным, поэтому жесткая оппозиция «знание — суеверие» не всегда может адекватно описать парадоксы народного мышления.

Религиозный пласт мышления российских крестьян нашел отражение в научных исследованиях. При этом некоторые авторы — например, А. В. Буганов — явно преувеличивают степень православности русского неграмотного крестьянина. Отдавая предпочтение источникам, близким к церкви, автор приходит к выводу, что «первейшим критерием оценки монархов и крупнейших полководцев была их верность православной идее, высшим религиозным ценностям», а затем добавляет к этому «патриотический подход»[773]. Буганов не отрицает, что в 1914–1916 гг. в народном сознании происходила дискредитация образа Николая II, но считает это делом рук революционеров[774]. Конечно, фактический материал периода Первой мировой войны полностью опровергает этот тезис. О. С. Поршнева также считает, что война усилила крестьянскую религиозность, полагая, что рост числа посещений крестьянами церквей свидетельствует об интеграционных процессах между народом и властью. Вместе с тем Т. Г. Леонтьева обращает внимание, что народная религиозность носила в большей степени обрядовый характер, местами доходивший до фарисейства, что выразилось в распространении всевозможных суеверий[775]. Народная вера, настоянная частично на языческих, частично на христианско-сектантских традициях, не могла стать основой для патриотического единения народа и власти через институт православной церкви. Религиозный синкретизм крестьянского мышления отмечается большинством ученых.

Живучесть языческой ментальности российских крестьян Л. В. Милов связывает с большим значением в их жизни природно-климатического фактора[776]. Не отрицая искренность христианской веры деревенских жителей, он считает тем не менее, что в русском крестьянине было больше язычника, чем христианина, обращает внимание, что вера в Христа совмещалась с отчуждением от официальной церкви[777]. Зависимость от природы результатов сельскохозяйственных работ вынуждала деревенских жителей уповать на высшие силы, верить в сверхъестественное, в результате чего все важные этапы аграрного цикла ритуализировались. Крестьяне проводили обряды, по форме напоминавшие языческие мистерии. Веря в необходимость присутствия служителей культа во время проведения ритуалов для их своеобразной культовой легитимации, селяне приглашали православных священников. Тем не менее отношение самих крестьян к этим «христианизированным» обрядам оставалось прежним, шло из языческих времен. Так, например, М. М. Громыко описала «празднование на зеленя», распространенное в Орловской губернии и описанное этнографами в 1898 г. с пометкой, что «обычай этот ведется исстари». Формально он представлял собой весенний молебен в поле, когда только-только всходили озимые (зеленя). Проводил его местный священник. Однако помимо собственно молебна «празднование на зеленя» включало в себя несколько мелких обрядов, которым крестьяне давали название в соответствии с языческой традицией. Один из них назывался «поднятие богов (выделено мной. — В. А.) на зеленя» и представлял собой всего лишь обход поля с высокоподнятыми иконами Спасителя и Богоматери (иконы несли не священники, а мужики)[778]. Также «празднование на зеленя» предусматривало обычай «катать батюшку по зеленям» — священника бросали на землю и начинали валять по полю. Этнограф XIX в. С. В. Максимов замечал, что священника сбивали с ног, как правило, бабы и, повалив, начинали кататься рядом с ним, приговаривая: «Нивка-нивка, отдай твою силку, пусть уродится долог колос, как у нашего батюшки-попа волос»[779]. Надо сказать, что батюшки активно сопротивлялись, и этот обряд постепенно вышел из обихода.

Однако не только аграрное производство способствовало сохранению языческих традиций. В. П. Данилов справедливо полагал, что сама организация общинной жизни требовала определенной ритуализации: «Групповое сознание крестьян-общинников идеологически закреплялось серией обрядов, обычаев, традиций и ритуалов. Важную роль в этом играло совместное проведение бытовых и религиозных праздников, пиров»[780]. Обряды русской православной церкви далеко не всегда могли удовлетворить потребности общинного сознания, в результате чего крестьяне сохраняли верность языческим ритуалам. Более подобно вопрос о трансформации религиозных представлений крестьян в годы войны будет рассмотрен в соответствующей главе, а сейчас можно заметить, соглашаясь с Миловым, что постоянное наблюдение за природой приводило крестьян к ее одушевлению, вследствие чего языческая картина мира оказывалась в сознании деревенских жителей более естественной, чем христианская. В то же время христианство давало крестьянам то, что в явной форме отсутствовало в язычестве, — систему морально-нравственных ориентиров. Британский исследователь Теодор Шанин обратил внимание, что в крестьянских наказах периода первой революции содержалось много рассуждений на моральные темы, о том, что хорошо, а что плохо, часто в библейских категориях[781]. Утверждение, что «земля — Божья», кажется автору основным моральным постулатом и примером того, как религиозные представления влияли на экономические взгляды.

[717] Ong W. J. Orality and Literacy. The Technologizing of the Word. London; New York: Routledge, 2002.

[718] См.: Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1980.

[719] Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1980. С. 131.

[720] Филд Д. История менталитета в зарубежной исторической литературе // Менталитет и аграрное развитие России (XIX — ХX вв.) Материалы международной конференции. М., 1996. С. 10.

[721] См.: История ментальностей, историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах. М., 1996.

[722] См.: Вундт В. Проблемы психологии народов. М., 1912.

[723] См.: Февр Л. Бои за историю. М., 1981.

[724] Гражданская война. 1918–1921 гг. В 3 т. / Ред. А. С. Бубнов, С. С. Каменев, М. Н. Тухачевский, Р. П. Эйдеман. Т. 3. Оперативно-стратегический очерк боевых действий красной армии. М.; Л., 1930.

[725] Парыгин Б. Д. Социальное настроение как объект исторической науки // История и психология. М., 1971. С. 90–91.

[726] См.: Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история. М., 1966; Парыгин Б. Д. Общественное настроение. М., 1966; Соболев Г. Л. Проблемы общественной психологии в исторических исследованиях // Критика новейшей буржуазной историографии. Л., 1967.

[727] Литвак Б. Г. О некоторых чертах психологии русских крепостных первой половины XIX в. // История и психология. М., 1971. С. 201.

[728] Там же. С. 205.

[729] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 434.

[730] Литвак Б. Г. О некоторых чертах психологии… С. 210.

[731] Там же.

[732] Frank S. Popular Justice, Community and Culture among the Russian Peasantry 1870–1900 // The World of the Russian Peasant: Post-Emancipation Culture and Society / Ed. B. Eklof and St. Frank. Boston: Unwin Hyman, 1990.

[733] Литвак Б. Г. О некоторых чертах психологии… С. 209.

[734] Данилова Л. В., Данилов В. П. Крестьянская ментальность и община // Менталитет и аграрное развитие России (XIX — ХX вв.): Материалы международной конференции. М., 1996. С. 22.

[735] Там же. С. 29–30.

[736] Там же. С. 35.

[737] Там же. С. 34.

[738] См.: Redfield R. The Little Community, and Peasant Society and Culture. Chicago; London, 1960.

[739] Данилова Л. В., Данилов В. П. Крестьянская ментальность и община… С. 22.

[740] Милов Л. В. Природно-климатический фактор и менталитет русского крестьянства // Менталитет и аграрное развитие России (XIX — ХX вв.): Материалы международной конференции. М., 1996. С. 44.

[741] Там же.

[742] Там же. С. 54.

[743] См.: Seavoy R. E. Famine in Peasant Societies. New York; London, 1986.

[744] Ежегодник. Торгово-промышленный мир России. Год войны. Ч. 4. Отдел V. Пг., 1916. С. 3.

[745] Современное крестьяноведение и аграрная история России в XX веке / Ред. В. В. Бабашкин. М., 2015. С. 448–449.

[746] Там же. С. 436–440, 444–446, 449–451.

[747] Сухова О. А. Десять мифов крестьянского сознания. Очерки истории социальной психологии и менталитета русского крестьянства (конец XIX — нач. ХX в.) по материалам Среднего Поволжья. М., 2008. С. 386.

[748] Сухова О. А. Десять мифов крестьянского сознания… С. 387.

[749] Поршнева О. С. Крестьяне, рабочие и солдаты России… С. 90.

[750] Там же.

[751] Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Война, породившая революцию. М., 2015. С. 322–323.

[752] Гордон А. В. Война в крестьянском сознании: преображение традиций // Русское крестьянство и Первая мировая война: сб. научных статей. М., 2016. С. 107.

[753] Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Война, породившая революцию… С. 320.

[754] Сухова О. А. Десять мифов… С. 391.

[755] Дневник тотемского крестьянина А. А. Замараева. 1906–1922 годы. М., 1995. С. 86.

[756] Буховец О. Г. Социальные конфликты и крестьянская ментальность в Российской империи начала XX века. М., 1996. С. 225.

[757] Гордон А. В. Крестьянство Востока: исторический субъект, культурная традиция, социальная общность. М., 1989. С. 91, 205.

[758] Дунаева Н. А. Характер общественных настроений Поволжского крестьянства в условиях Первой мировой войны // Русское крестьянство и Первая мировая война: Сб. научных статей. М., 2016. С. 127, 128.

[759] См.: Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997; Люкшин Д. И. Вторая русская смута: крестьянское измерение. М., 2006.

[760] Сухова О. А. Десять мифов… С. 602.

[761] Гордон А. В. Война в крестьянском сознании: преображение традиций // Русское крестьянство и Первая мировая война: сб. научных статей. М., 2016. С. 108.

[762] Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Война, породившая революцию… С. 324–325.

[763] Кабытов П. С. Русское крестьянство в начале XX века. Самара, 1999. С. 126

[764] Поршнева О. С. Крестьяне, рабочие и солдаты России… С. 107.

[765] Данилова Л. В., Данилов В. П. Крестьянская ментальность и община… М., 1996. С. 37.

[766] См.: Аксенов В. Б. Массовые настроения в эпоху Гражданской войны: историографические традиции и перспективы изучения // Россия в годы Гражданской войны, 1917–1922 гг.: очерки истории и историографии. М.; СПб., 2018. С. 514.

[767] Кабытов П. С. Русское крестьянство в начале XX века. Самара, 1999. С. 119.

[768] Там же. С. 120.

[769] Бокарев Ю. П. «Умом Россию не понять» (поведение крестьян в революционную эпоху) // Революция и человек. М., 1996. С. 80.

[770] Там же. С. 80–91.

[771] Кабытов П. С. Русское крестьянство… С. 36.

[772] Там же. С. 50.

[773] Буганов А. В. Личности и события истории в массовом сознании русских крестьян XIX — ХX вв. Историко-этнографическое исследование. М., 2013. С. 278, 281.

[774] Буганов А. В. Личности и эпохи в исторической памяти русских крестьян XIX — начала ХX в. // Социология власти. 2003. № 2. С. 104.

[775] Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Война, породившая революцию… С. 261.

[776] Милов Л. В. Природно-климатический фактор… С. 45.

[777] Там же. С. 51, 53.

[778] Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения крестьян в XIX в. М., 1986. С. 119.

[779] Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903. С. 274.

[780] Данилова Л. В., Данилов В. П. Крестьянская ментальность и община… С. 32.

[781] См.: Shanin T. Defining Peasants. Essays concerning Rural Societies, Expolary Economies, and Learning from them in the Contemporary World. Oxford, 1990.

Правообладателям и читателям!

Произведение защищается авторским правом. Вы можете ознакомиться с легальным фрагментом. Если начало вам понравилось, то можно приобрести легальную полную версию по ссылке на последней странице фрагмента у нашего проверенного и надежного партнера.
Перейти на стр:
Шрифт:
Продолжить читать на другом устройстве:
QR code

Новые книги

Смотреть все
Самуил Цвиллинг
Самуил Цвиллинг
[Биографии и Мемуары / Советская классическая проза]
Советские люди с чувством глубокой признательности вспоминают тех, кто беззаветно боролся за власть Советов и отдал свою жизнь за народное счастье. Одним из борцов за великое дело был первый
0
Потерянный дом, или Разговоры с милордом
Потерянный дом, или Разговоры с милордом
[Советская классическая проза / Социальная фантастика]
Думаете, чудес не бывает? Бывают, да еще и какие! Однажды вечером в городе Ленинграде поднялся в воздух кооперативный дом. То есть просто взлетел, чуть полетал по небу и приземлился в совершенно
0
Журналистка. Второй шанс на счастье
Журналистка. Второй шанс на счастье
[Современные любовные романы / Эротика, Секс]
НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ. —
0
Женихи из другой Галактики. Космос. Страсть
Женихи из другой Галактики. Космос. Страсть
[Любовная фантастика / Эротика, Секс]
❤️‍У Евы был худший день в жизни: её уволили, а любимый мужчина ушёл к другой. В поисках утешения она заглянула к странной гадалке, которая пообещала ей «скалу и крыло», а также замужество сразу за
0
Связанная грехом
Связанная грехом
[Детективы / Триллер / Современные любовные романы / Эротика, Секс]
Бет вырывается на свежий воздух из душной клетки любви, которую для неё выстроила лучшая подруга, — и не ожидает найти утешение в объятиях Мэттью. Он верный телохранитель Себастьяна и единственный,
0
Свод отражений
Свод отражений
[Детективы / Документальная литература / Проза / Современная проза]
Частный детектив Саша Рудакова получает в наследство дом в сибирском Криволучье. Город построен так, что его отражение в реке не совпадает с самим собой. В доме все зеркала повернуты к стене, а во
0
Эффект дьявола
Эффект дьявола
[Современные любовные романы / Эротика, Секс / Проза]
Дьяволы всегда добиваются своего, и молодой владелец нефтяной компании не исключение. Вот только природа не наградила его обаянием, и вместо того, чтобы искушать, ему приходится рушить чужие судьбы,
0
Повелитель Стихий. Том 6
Повелитель Стихий. Том 6
[Боевое фэнтези / Бояръ-Аниме]
Что общего у разведчика Легиона и белки-летяги? Оба они живут не более трёх лет. За это время средний разведчик успевает провести около пяти экспираций, после чего встречает свой конец. Я же каким
0
Целитель, который вернулся спустя 2000 лет
Целитель, который вернулся спустя 2000 лет
[Боевое фэнтези / Магические академии]
За две тысячи лет моего заточения мир успел забыть, чего стоит бояться. В Латерне целители носят сумки боевых магов, стоят у них за спиной и благодарят за место в отряде. Когда-то армии отступали,
0
Тренер Гильдии Фамильяров 9
Тренер Гильдии Фамильяров 9
[Городское фэнтези / РеалРПГ (RealRPG) / Попаданцы]
Меня зовут Артур Горай. Я вернулся на сорок лет в прошлое, и с меня хватит чемпионских титулов. Теперь я намерен разобрать Синдикаты по винтикам! В этом мне помогает мой дракон. Он знает будущее, но
0
Мужчина в моем шкафу
Мужчина в моем шкафу
[Любовные романы / Любовное фэнтези / Современная проза / Фэнтези]
Нелегко начинать жизнь заново, когда у тебя ничего нет. Муж забрал квартиру, карьеру Майя принесла в жертву семье. Но чудеса случаются, даже когда в них не веришь. Не просто случаются, а выскакивают
0
Искры на орбите
Искры на орбите
[Любовные романы / Современные любовные романы / Фантастика / Космическая фантастика]
Я устроилась помощницей Деда Мороза на роскошный космический лайнер «Аврора», рассчитывая немного подзаработать и провести праздники среди огней, музыки и счастливых детских улыбок.Но с напарником
0

Самые популярные книги

Хорошая, плохая, грешная 3
Хорошая, плохая, грешная 3
[Попаданцы]
У Эвирейл Миардо нет ни единой свободной минутки на грусть и рефлексию! Да и когда? Столько дел, столько дел! Шахту выкопай, лавку открой, артефакты создай, эльфа за попу укуси... Ничего не
12
Последняя Гадина империи
Последняя Гадина империи
[Попаданцы / Бояръ-Аниме / Русское фэнтези / Самиздат]
Пятьсот лет назад я была прославленным зельеваром, матриархом и почтенной основательницей династии. А сегодня очнулась в теле изнеженной барышни на пепелище семейной усадьбы и обнаружила, что весь
10
Те, кто приходит в тишине
Те, кто приходит в тишине
[Альтернативная история / Попаданцы / Самиздат / Боевая фантастика]
Редкий бой бывает похож на предыдущий. Мы учимся. На своих и на чужих ошибках. Стараемся расти над собой. Противник – тоже. Он анализирует наши ошибки, учитывает остроумные решения. То есть
10
Петербургский врач 11
Петербургский врач 11
[Военное дело, спецслужбы / Медицина / Проза / Современная проза]
Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника. …Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари.
8
Замок над морем
Замок над морем
[Героическая фантастика / Любовное фэнтези]
Волны перемешивают гальку, жизнь перемешивает людские судьбы. Воины и рабы, дети Ардена и слуги Ириона, все равны перед вечностью. Казалось бы, все решено, расставлены фигуры и начата игра. Но
6
Измена. Я тебя (не) любил
Измена. Я тебя (не) любил
[Современные любовные романы]
— Как тебе… — слышу прерывистый голос подруги, — мой подарок в честь твоего дня рождения?По меньшей мере иду я в верном направлении. Но вот предчувствие не из лучших. Голос Светы перемешивается со
6
Наследник $$$ уровня Х
Наследник $$$ уровня Х
[Попаданцы / Книги про волшебников / Городское фэнтези / Самиздат]
Надо судить человека, прежде чем полюбил его, ибо, полюбив, уже не судят.
4
Тени сумрака
Тени сумрака
[Альтернативная история / Попаданцы / Боевая фантастика / Самиздат]
Один известный драматург сказал: вся жизнь – театр. А у Егора вся жизнь сплошное приключение. Вроде и не собирался ни с кем воевать, даже ссоры не искал, а неожиданно для себя вдруг нарвался на
4
Оружейникъ. 1866
Оружейникъ. 1866
[Попаданцы / Альтернативная история / Самиздат]
Умереть в шестьдесят шесть, заслонив собой молодого стажёра, — достойный финал для оружейника. Очнуться в теле семнадцатилетнего подручного на Тульском оружейном заводе в 1866 году — уже второй
4
Ревизор: возвращение в СССР 65
Ревизор: возвращение в СССР 65
[Самиздат / Попаданцы / Альтернативная история]
Продолжение приключений московского аудитора, попавшего из нашего времени в 1971 год. Павел Ивлев буквально завален работой по уши, но его все устраивает. Ведь он видит, как понемножку, но его усилия
4
Без страха и упрёка 7
Без страха и упрёка 7
[Альтернативная история / Попаданцы]
Алексей Штурмин достиг многого, но настоящее восхождение на вершины власти только начинается.
4
Граф поневоле. Книга вторая
Граф поневоле. Книга вторая
[Юмористическая фантастика / Альтернативная история / Попаданцы / Самиздат]
Умереть от пули киллера — обидно. Очнуться в 1827 году — странно. Обнаружить, что я теперь двадцатилетний граф, а моё имение разорено, — перебор. Хотя… Жив, молод, с титулом — уже хорошо. С
4

Самые комментируемые

Замок над морем
Замок над морем
[Героическая фантастика / Любовное фэнтези]
Волны перемешивают гальку, жизнь перемешивает людские судьбы. Воины и рабы, дети Ардена и слуги Ириона, все равны перед вечностью. Казалось бы, все решено, расставлены фигуры и начата игра. Но
6
Семья для брошенки. Вторая жизнь с нуля
Семья для брошенки. Вторая жизнь с нуля
[Любовная фантастика / Самиздат / Попаданцы]
Семь лет унижений, презрения и пустой постели. Герцог Дрейк Ашфорд объявил свою истинную жену бракованной и отправил в ссылку на Ольцег — умирать среди таких же «ненужных». Он думал, что сломал
22
Отбор невест, или Три орешка для темного
Отбор невест, или Три орешка для темного
[Любовная фантастика]
Каждая приличная драконица должна пройти отбор невест, иначе внукам у камина будет нечего рассказать. Так говорила моя маменька, а ей можно верить — за ее спиной аж четыре таких отбора! Так что я
14
Печать Забытой Эпохи
Печать Забытой Эпохи
[Любовная фантастика / Попаданцы]
— Скажи спасибо, что не оставил босой на улице, Верадель. Забирай свои проклятые северные руины и убирайся, — самодовольно бросил мне бывший муж, швырнув на стол бумаги о разводе. Он думал, что
25
Кодекс Магических Зверей XI
Кодекс Магических Зверей XI
[РеалРПГ (RealRPG) / Попаданцы / Городское фэнтези]
Десятки лет спасения жизней и смерть на полу собственной ветеринарной клиники. Только вместо небытия — пробуждение в теле юнца, чья лавка «целителя чудовищ» на грани полного развала. Вот только у
2
Хозяйка Тиховодья. Развод на краю болот
Хозяйка Тиховодья. Развод на краю болот
[Любовное фэнтези / Попаданцы]
- Двадцать четыре года, Веста. Наследника нет. Подпиши, и получишь Тиховодье. - А где это? - На краю Хляби. Тихо, сыро, никого. Утром я собирала клюкву в Мещёре и шагнула в болотное окно. Очнулась в
14
Шахматистка. Выжить на Арене Смерти
Шахматистка. Выжить на Арене Смерти
[Любовное фэнтези / Попаданцы / Книги про волшебников / Самиздат]
Кто-то попадает в имбовых персов: Избранных, Тёмных властелинов и прочих крутых ребят. А я попала в тело бездарной адептки магической академии. Как она сюда поступила-то, без грамма магии? Неважно,
14
Пулеметчик Федя
Пулеметчик Федя
[Альтернативная история / Юмористическая фантастика / Попаданцы / Самиздат]
Пулеметчик — это не звание, это диагноз. Тридцать пять лет, пулемёт «Печенег», рукавица прилипла к раскалённому кожуху — и здравствуйте: июнь сорок первого, чужие двадцать два года, чужие руки,
11
Диагноз
Диагноз
[Самиздат / Детективная фантастика / Городское фэнтези / Юмористическая фантастика]
Некромантия в нашем мире давно стала такой же частью жизни, как радио, кино, телефоны и аэропланы. Но разве могла я подумать, что однажды приду наниматься на службу к лучшему некроманту столицы! Он —
18
Ведьма и Экзорцист. Второй шанс на жизнь
Ведьма и Экзорцист. Второй шанс на жизнь
[Детективы / Триллер / Любовное фэнтези / Фэнтези]
Приказ ясен: отравить Дерека вель Гранна. Последствия – костёр и пепел. Белладонна уже прошла этот круг, сгорела и получила второй шанс. Теперь она знает, что приказ – лишь верхушка заговора, в
4
Последняя Гадина империи
Последняя Гадина империи
[Попаданцы / Бояръ-Аниме / Русское фэнтези / Самиздат]
Пятьсот лет назад я была прославленным зельеваром, матриархом и почтенной основательницей династии. А сегодня очнулась в теле изнеженной барышни на пепелище семейной усадьбы и обнаружила, что весь
10
Железный характер Кристианы Морли
Железный характер Кристианы Морли
[Любовная фантастика / Попаданцы / Классическое фэнтези]
Удар копытом лошади рушит блестящие перспективы дебютантки. По мнению общества, хромота испортила не только плавную поступь девицы, но и характер! Это ж надо умудриться — вместо монастыря или
38

Прямо сейчас читают

Херонейский Лев
Херонейский Лев
[Приключения: прочее / Боевик / Проза / Историческая проза]
Херонея, 338 год до н. э. Жирная точка в истории Классической Греции и отправная веха Эллинистической эпохи. Пока объединенные полисы выставляют стену щитов, чтобы защитить свою свободу, хитрый
0
Зеленая лампа
Зеленая лампа
[Русская классическая проза / Новелла]
Торговец будущим 4
Торговец будущим 4
[Самиздат / Попаданцы / Альтернативная история]
В сентябре 1803 года Англия разорвала Амьенский мирный договор, объявив Франции войну. Теперь у России могут возникнуть проблемы с морской торговлей. Небось англичане начнут блокировать поставки
1
После развода. И даром не нужен
После развода. И даром не нужен
[Современные любовные романы / Самиздат]
Возвращаюсь домой из отпуска и слышу от нашего говорящего попугая странные фразы: «Ксаночка, кубничку будешь? Чьи такие ножки? М-м-м». Тем же вечером муж знакомит меня с красивой брюнеткой лет
2
Искусство избегать свою вторую половинку
Искусство избегать свою вторую половинку
[Любовная фантастика]
Я случайно переспала со своим суженым… и теперь он хочет этого на постоянной основе. Не помогает и то, что в данный момент я, возможно, ношу его ребенка, а, возможно, и нет. Избегать его
0
Образцовый доктор
Образцовый доктор
[Современные любовные романы]
Я только что пережила тяжелый развод с мужем. А моя малышка внезапно заболела и попала в больницу. Никто из врачей не может понять, что с моей девочкой. Я в отчаянии. Она – всё, что у меня есть. И
0
Белая слива Хуаньхуань
Белая слива Хуаньхуань
[Классическое фэнтези]
Юная Чжэнь Хуань, которая во время отбора произвела большое впечатление на императора и попала в его гарем, оказывается не единственной любимицей Сюаньлина. Статус наложницы дал ей не только
0
Попаданка и ее айдолы
Попаданка и ее айдолы
[Любовная фантастика / Самиздат]
Вы бы хотели коснуться любимого актера? А еще дышать с ним одним воздухом, есть из одной тарелки, ездить в одной машине, таскать на руках и... эх. Вот я — не хотела. А потому слушайте сюда: отдам
1
Анархия в школе Прескотт (ЛП)
Анархия в школе Прескотт (ЛП)
[Эротика, Секс / Современные любовные романы]
Одну ошибку в школе Прескотт нельзя совершать. Если не хотите, чтобы я уничтожила вас. Не трогайте моих прекрасно сломленных Парней Хавок. Смерть бродит по коридорам школы Прескотт. Однажды моя
1
Ко всем бурям лицом
Ко всем бурям лицом
[Детективы / Приключения: прочее / О войне / Советская классическая проза]
«Ко всем бурям лицом» — повествование о прошлом и настоящем Свердловской милиции, познавательное и одинаково интересное для любого круга читателей. Книга А. Трофимова не претендует на полное
1
Белочка и Тамарочка
Белочка и Тамарочка
[Детская литература: прочее]
В небольшом цикле рассказов описаны приключения маленьких, довольно шаловливых сестричек Белочки и Тамарочки.
0
Ловушка для стервятника
Ловушка для стервятника
[Исторический детектив]
1948 год. На окраине Казани убита и ограблена пожилая семья, муж и жена. Следов взлома и повреждений на двери нет. Очевидно, хозяева сами впустили убийцу в дом и поплатились за это жизнью. Начальник
0