Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако с точки зрения полицейского контроля пограничная зона сохранила свое значение. 27 декабря 1940 года старые рубежи получили роль буферной зоны – «зоны заграждения»[665]. Задача пограничников, оставшихся на прежних позициях, теперь состояла в том, чтобы преграждать несанкционированные перемещения в обоих направлениях, блокировать любые контакты и связи между внутренними областями и только что присоединенными районами Западной Украины, Западной Белоруссии, Молдавии и Прибалтики. Печальные последствия такого барьера предстояло испытать на себе стихийным беженцам, в большинстве своем евреям, которые пытались спастись от германского вторжения в июне 1941 года. Пограничный режим был распространен на первые 5 км присоединенной территории. В силу того, что отряды пограничников были распределены между новой демаркационной линией и прежней границей, их пришлось пополнить за счет бригад, сформированных НКВД и в меньшей степени государственными и партийными органами из местных жителей по обе стороны старой границы[666]. Параллельно на новых рубежах осуществлялся весь набор мер, опробованных в межвоенный период: создание запретной зоны, ограничение доступа, отселения, депортации, патрулирование[667].

Но вернемся на время в середину 1930-х годов, чтобы остановиться на одном из процессов, сопровождавших создание «плотной», милитаризованной и бдительно охраняемой границы. Речь идет о почти герметичном закупоривании рубежей в результате разрыва многочисленных трансграничных отношений, которые, несмотря на все трудности, сохранялись с начала 1920-х годов.

Когда трансграничность становится недопустимой

Как мы уже видели, в середине 1930-х годов Советский Союз еще не был полностью закрытой страной. Сюда приезжали западные «политические туристы», движимые антифашистскими убеждениями и характерным для левых кругов интересом к советскому опыту строительства социализма. Политические преследования побуждали коммунистов многих европейских стран просить политического убежища в СССР. Москва приветствовала такой «туризм» при условии, что он осуществлялся под контролем и приносил валюту. 24 января 1935 года советский торгпред в Великобритании А. В. Озерский предложил В. М. Молотову увеличить количество и качество морских рейсов по маршруту Лондон – Ленинград, чтобы удовлетворить существующий спрос. За семь месяцев навигации 1934 года этой линией воспользовались 3115 пассажиров, но потенциал ее был заметно выше: так, 500 американских туристов не смогли найти билеты на летние месяцы[668].

Тогда же, однако, начинается и охота на иностранцев, подпитываемая ростом международной напряженности и реакциями на убийство Кирова. Иностранец начинает рассматриваться как чужак, проявляющий нездоровое любопытство. В начале 1936 года Политбюро издало постановление «О мерах, ограждающих СССР от проникновения шпионских, террористических и диверсионных элементов»[669]. Решения о выдаче виз принимаются отныне НКВД. Наркому иностранных дел М. М. Литвинову все труднее становится защищать свою территорию от постепенного захвата ее органами госбезопасности. 27 апреля 1937 года он жалуется на резкое сокращение количества выданных виз иностранным туристам, что вредит имиджу страны[670]. Одновременно в ведение НКВД передаются все вопросы, связанные с приемом иностранцев, в то время как Международная организация поддержки революционеров (МОПР) теряет ту важную роль, которую она играла в предоставлении политического убежища[671]. Иностранные коммунисты, бежавшие в СССР, оказываются под пристальным наблюдением. Об ощущении удушья, которое испытывали все политические беженцы, пишет Валентин Гонсалес, известный как Эль Кампесино, который оказался в Москве в 1939 году вместе с другими руководителями испанской компартии, а также многими будущими лидерами народных демократий, бежавшими от преследований у себя на родине[672].

Каковы были последствия этой политики в пограничных районах? Прежде всего, запрету и преследованиям подверглись любые попытки спонтанного перехода границы. После принятия резолюции 9 июня 1934 года лицам, задержанным при попытке бегства из СССР, грозило обвинение в измене Родине[673]. Что касается тех, кто пытался проникнуть на советскую территорию – вне зависимости от мотива, – то подписанное 4 октября 1936 года постановление предусматривало для них в лучшем случае лагерный срок от 1 года до 3 лет, а в худшем – смертную казнь за шпионаж[674].

За всеми этими мерами стояло стремление помешать проникновению «нежелательных лиц»[675]. Советское руководство предпочитало положить конец любым перемещениям, чем рисковать. Нам предстоит теперь рассмотреть, как, охотясь на нелегалов, в период Большого террора советский режим постепенно урезал, а потом и полностью уничтожил все возможности для получения политического убежища. Затем мы увидим, как был поставлен под сомнение весь комплекс трансграничной деятельности. В 1937–1938 годах это привело к неразрешимому противоречию между, с одной стороны, дипломатами, настаивавшими на соблюдении подписанных конвенций, а с другой – пограничниками и военными, которым поручили закрыть границу и не пускать в страну шпионов.

Подозрительность в отношении политэмигрантов, приехавших в СССР, обрела институциональные формы в результате принятых в феврале 1936 года решений[676]. Эта подозрительность была неразрывно связана с убийством Кирова и последовавшей за ним атакой против старых большевиков и сторонников Троцкого. Тень сомнения легла на всю группу зарубежных политических активистов, в ряды которых якобы проникли провокаторы и агенты иностранных разведок.

В результате вся трансграничная коммунистическая деятельность была сведена к минимуму. Постановление от 1 декабря 1935 года предполагало закрытие всех специальных проходов через границу, предусмотренных для членов коммунистических партий Польши, Западной Украины и Западной Белоруссии. Год спустя эта мера распространилась на всю западную границу, Закавказье и морские рубежи. Отныне пересекать границу могли только агенты Разведупра, военной разведки, причем меры по сохранению секретности были значительно усилены: место расположения проходов должно было быть известно не более чем двум человекам одновременно, их следовало часто менять, а агенты, обеспечивавшие переход через границу, выбирались лично главой Разведупра С. П. Урицким.

В это же время начинается проверка всего контингента политэмигрантов, нашедших убежище на территории СССР по рекомендации МОПР, Коминтерна или Профинтерна. Целью проверки было разоблачение «двурушников». НКВД и Разведупру было поручено составить список надежных лиц. На его основе комиссия в составе Н. И. Ежова, начальника Особого отдела ГУГБ НКВД М. И. Гая и Д. З. Мануильского должна была подготовить три списка: список иммигрантов, подлежащих выдворению за антисоветскую деятельность или по подозрению в шпионаже; список надежных иммигрантов, тщательно отобранных и предназначенных для работы в подпольных организациях Интернационала за границей; наконец, список тех, кого можно было оставить в СССР вследствие плохого состояния здоровья, неприспособленности к подпольной работе или в силу тяжести обвинений, выдвинутых против них на родине. Эта комиссия была также использована для проведения чисток в аппарате Коминтерна и его вспомогательных подразделениях. Под подозрением оказалась и сеть международных школ Коминтерна. Часть из них было решено перевести на территорию капиталистических стран с демократическим режимом, а другие – закрыть и после тщательной проверки выслать их участников, подозреваемых в связях с зарубежной полицией. Были разогнаны и общества помощи эмигрантам, прежде всего созданные латышской и финской секциями Коминтерна. Все эти меры были направлены на то, чтобы выслать как можно больше иностранцев.

Руководство НКВД упрекало МОПР в том, что она слишком щедро предоставляла убежище коммунистам, не подвергавшим себя значительному риску на родине. Отныне СССР принимал только политэмигрантов из стран, где царил массовый террор, а также тех, кому за границей грозило пожизненное заключение или смертная казнь. Подчеркнем, что в последующие годы Литвинову стоило огромных усилий добиться виз для евреев и коммунистов, бежавших от преследований. В начале 1939 года он писал Сталину, напоминая, что в Чехословакии разрешения НКВД на получение советской визы с беспокойством ожидали 250 коммунистов, которым угрожало гестапо в результате захвата Судетов[677]. В приграничных районах СССР проверка партбилетов, проведенная годом ранее, привела к исключению из партии всех лиц, не имевших советского гражданства[678].

Параллельно с ростом подозрений в отношении политических мигрантов наказуемой стала нелегальная экономическая иммиграция. 27 августа 1936 года генеральный прокурор СССР А. Я. Вышинский удивлялся тому, что наказание за нелегальный переход границы было менее суровым, чем за незаконное проникновение в запретную зону[679]. Согласно статье 84 Уголовного кодекса, в первом случае наказание не превышало 1 года принудительных работ или штрафа 500 рублей, тогда как второе по постановлению от 17 июля 1935 года наказывалось 1–3 годами лагеря. Прокурор предлагал положить конец этому абсурду, определив одно и то же наказание для лиц, нелегально пересекающих обе границы – государственную и запретной зоны. Это произошло 4 октября 1936 года[680]. Однако следует подчеркнуть, что на практике снисходительность, на которую сетовал Вышинский, применялась к нарушителям границы крайне редко. Будучи не в состоянии заплатить огромный по тем временам штраф в 500 рублей, иммигранты обычно получали в качестве «хлеба-соли» один год принудительных работ в удаленных от границы районах. Кроме того, многие подобные дела передавались в коллегии Военного трибунала благодаря предложенному еще в инструкциях 1925–1926 годов механизму, который позволял добавить к статье 84 о нелегальном переходе границы статью 58-6, каравшую за шпионаж[681].

Этот механизм был подкреплен законом от 8 июня 1934 года об измене родине, который задумывался как дополнение к статье 58-1 Уголовного кодекса. Он приравнивал бегство за границу к переходу на сторону врага. Термин «перебежчик» хорошо отражает такое двойное понимание. В русской православной традиции прослеживается отождествление отъезда за границу с предательством, особенно когда речь шла об отношениях между высшими сановниками и царем[682]. Однако в СССР понятие «перебежчик» затрагивало значительно более широкие слои населения. Отныне отъезд за границу без разрешения карался 10 годами лагерей с конфискацией имущества или даже смертной казнью. Система устрашения была дополнена уголовной ответственностью для членов семей, а в случае военных – для однополчан. Близким, не донесшим о планах бегства, грозил лагерный срок от 5 до 10 лет. Если семья ничего не знала об этих намерениях, она подлежала ссылке в Сибирь на 5 лет с лишением гражданских прав[683]. Этот закон был нацелен в первую очередь против дезертиров из числа военнослужащих, пограничников и моряков.

В предшествующие годы военные трибуналы пограничных и внутренних войск рассмотрели ряд дел на солдат, которые после обязательной службы в пограничных войсках поступали туда на постоянную службу с намерением бежать за границу[684]. Однако по сравнению с общим числом дезертиров число таковых было ничтожным[685]. В мае – сентябре 1933 года в Ленинградском, Белорусском и Украинском военных округах успехом увенчалось только 6 попыток побега, тогда как 39 были предотвращены[686]. В качестве примера можно упомянуть С. Х. Веденеева, который в 1933 году был приговорен к 3 годам за намерение покинуть страну через турецкую границу[687].

Закон от 8 июня 1934 года должен был положить решительный конец любым мечтам о побеге, которые мог лелеять кто-то из солдат Красной армии или ОГПУ, служивших на границе. Из 25 смертных приговоров, утвержденных комиссией Политбюро ЦК ВКП(б) по судебным делам 14 апреля 1935 года, 9 имели отношение к статье 58-1 и закону от 8 июня. Так, к высшей мере наказания были приговорены капитан Тихоокеанского флота, пытавшийся сбежать со всей семьей; служащий, занимавшийся спекуляцией на государственные средства, бежавший в Польшу, а затем вернувшийся в СССР; чекист, который, узнав о грозящем ему увольнении, украл печати, документы, иностранную валюту и, вооружившись пистолетом, пытался пересечь иранскую границу; солдат, ушедший в Китай и пойманный при попытке вернуться в СССР; демобилизованные солдаты и заключенные, сбежавшие из лагеря и пытавшиеся уйти в Польшу или Иран; бывший «басмач», неоднократно пересекавший афганскую границу и убивший двух милиционеров[688]. В центре обвинений стояли контакты с иностранными разведслужбами или антисоветскими организациями и передача секретных данных. Контакты с иностранными властями до или после пересечения границы имели жизненно важное значение для перебежчиков, ведь иначе они рисковали быть высланными обратно в СССР. Кроме того, тем, кто бежал из армии, флота, погранслужбы или советских учреждений, взятые с собой документы могли обеспечить деньги на обустройство, а главное, помогали доказать, что они не являются советскими агентами. Возвращение в СССР, которому в 1920-е годы были призваны способствовать многочисленные амнистии, отныне воспринималось как очевидное доказательство того, что человек был завербован иностранными разведками. Как будто советские органы госбезопасности не могли поверить, что кто-то может добровольно решить вернуться на родину!

Впрочем, каре за незаконный переход границы предстояло стать еще более суровой в рамках репрессивных операций, запущенных в 1937 году. Отныне дело принимало форму открытой охоты на нелегалов. Это подразумевало полный пересмотр первоначальной большевистской риторики, провозглашавшей открытость страны пролетариям и революционерам всего мира.

Начало «репрессированию перебежчиков – нарушителей госграницы СССР» было положено приказом НКВД № 00693, подписанным 23 октября 1937 года в рамках секретных операций Большого террора. Сам по себе факт перехода границы становился теперь поводом для ареста, причем эта репрессивная акция выглядела дополнением к национальным операциям. Обоснованием для решения заняться иммигрантами служило недавнее прошлое, описание которого стоит привести полностью, настолько ярко оно свидетельствует о полном переосмыслении советской истории:

В этом тексте явно отразилась мечта о тотальном полицейском контроле[690]. Но, помимо контроля, запускался маховик репрессий на основе систематического обвинения в шпионаже. Начальникам погранзастав, привлеченным к изучению дел, поручалось собрать доказательства шпионской деятельности. В феврале 1938 года Политбюро одобрило предложенный Ежовым приказ, который уточнял предусмотренные наказания: смертная казнь для всех лиц, заподозренных в измене и представших перед военным трибуналом, и 10 лет для тех, кто «перешел на территорию СССР не злонамеренно»[691].

Операция против беженцев вписывалась в общую серию ксенофобских мер, две категории которых уже упоминались ранее: этнические чистки на границах и высылка иностранцев, не принявших советского гражданства. Слежка за иностранцами входила тогда в обязанности 3-го отдела ГУГБ, который после его реорганизации в марте 1938 года занимался посольствами, консульствами, торгпредствами и иностранцами, проживающими в СССР. Он следил за уроженцами государств, считавшихся «фашистскими», к которым относили наравне с немцами поляков, латышей, иранцев, корейцев и ряд других национальностей. В его ведении находились также политэмигранты, репатрианты и советские граждане, имевшие контакты с заграницей в рамках своей работы в Коминтерне, государственных и партийных учреждениях. В результате этой реорганизации, осуществленной в первую очередь в западных приграничных районах, особые отделы, действовавшие в армии, на флоте, транспорте и предприятиях связи, получали полную самостоятельность. Отождествление шпионов с иностранцами являлось частью все более явной подготовки к грядущей войне[692].

Одностороннему репрессивному проекту НКВД мешали консульские конвенции и предусмотренная ими защита для иностранных граждан. По настоянию Ежова и Жданова и к большому сожалению Наркоминдела одно за другим был закрыт ряд консульств. В конце 1937 года закрылось 14 консульств, в том числе японские, польские, германские и итальянские. В начале следующего года та же судьба постигла турецкие, иранские, афганские и норвежские консульские учреждения. Чехословакии пришлось закрыть свое консульство в Киеве, а Финляндии – в Ленинграде в обмен на закрытие советского консульства в Выборге[693]. 17 января 1938 года Жданов, избранный председателем Комиссии по иностранным делам при Верховном Совете СССР, начал поход против консульств, назвав их гнездом шпионов[694]. Десятью днями ранее Политбюро потребовало от Наркоминдела выслать норвежского консула из Архангельска, обвинив его в организации шпионско-террористической сети[695]. Как показал Хироаки Куромия, были арестованы все лица, имевшие связи, в том числе любовные, с персоналом зарубежных представительств[696].

Закрытие консульств одновременно позволяло лишить живущих в СССР иностранцев консульской защиты, которая так мешала в период репрессий и которая уже не раз становилась поводом для вмешательства, например во время раскулачивания и голода. Об этом свидетельствует инструкция о взаимодействии с зарубежными учреждениями от 20 января 1938 года, в которой напоминается, что консулы не являются представителями своих правительств, не имеют права касаться политических вопросов, выступать с заявлениями или подавать протесты[697]. В это время быть выходцем из страны, считающейся враждебной, перестало служить защитой, как это могло быть в первой половине 1930-х годов, и стало, напротив, чрезвычайно опасным. В ходе «немецкой операции», запущенной Ежовым 25 июля 1937 года, аресту автоматически подлежали все лица, сохранившие германское гражданство, тогда как дела немецких политэмигрантов, принявших советское гражданство, подлежали предварительному рассмотрению[698].

В этом контексте в начале 1938 года наблюдался рост количества смертных приговоров за нелегальное пересечение границы в ту или иную сторону[699]. Чеканная формула тогда звучала так: «Нелегальный переход государственной границы с целью шпионажа в пользу…» Совмещение двух статей – о переходе границы и шпионаже – стало систематическим, что влекло за собой трагические для обвиняемого последствия. В обвинении всегда упоминались соседние страны: Япония, Польша, Румыния, Финляндия, Латвия, Эстония, Иран. Жертвами чаще всего оказывались перебежчики, пойманные на границе годом ранее и еще находившиеся в тюрьме. Вот несколько примеров таких сломанных судеб: Григорий Иванович Семак – приговорен к расстрелу 16 марта 1938 года военным трибуналом БССР за «нелегальный переход на территорию СССР с целью шпионажа в пользу Польши»[700]; два эстонских рыбака из волости Касепяя, пойманных на Чудском озере и приговоренных к высшей мере наказания в марте 1938 года. В июне их участь разделит рабочий из Пиирисаара, а еще через месяц – рабочий из Муствеэ[701].

1 марта 1938 года на Сахалине за неоднократный нелегальный переход границы Военный трибунал пограничной и внутренней охраны Дальневосточного края приговорил семь человек к расстрелу как японских шпионов[702]. И. М. Викторову, приговоренному к высшей мере наказания трибуналом Закавказского военного округа за нелегальный переход границы и шпионаж в пользу Ирана, повезло чуть больше других: смертную казнь ему заменили десятью годами лагеря[703].

Пик приговоров пришелся на зиму 1938/1939 годов, когда репрессии Большого террора пошли на спад, а допущенные Ежовым «перегибы» были осуждены Сталиным и Берией. Таким образом, хронология репрессий в отношении нарушителей границы не была синхронна операциям Большого террора.

Перебежчиков осуждали небольшими группами. Так, 26 сентября 1938 года Особый военный трибунал в Киеве осудил Ф. Ф. Занделова за то, что он в 1934 году сбежал в Румынию и передал информацию румынским спецслужбам, а затем в 1938 году вернулся в СССР, чтобы собирать сведения для иностранной разведки. Вместе с 17 другими подсудимыми его приговорили к расстрелу за шпионаж[704]. 11 октября тот же трибунал приговорил к высшей мере 13 иммигрантов, незаконно проникших в СССР. Одного из них ГПУ уже дважды высылало в Польшу – в 1928 и 1929 годах. Эта группа обвинялась в нелегальном проникновении на советскую территорию для шпионажа из корыстных побуждений в пользу Польши и Румынии – в зависимости от того, откуда они были родом[705]. В последних числах декабря в Киеве было осуждено еще 8 нелегалов, один из которых, Иосиф Бартыш, оказал сопротивление во время задержания на границе и ранил заметившего его колхозника.

Каждый раз обвинение в шпионаже накладывалось на две реалии: поиск работы по обе стороны границы и нужду в деньгах. Сколько среди этих людей было настоящих шпионов? Чтобы узнать это, потребовались бы долгие поиски в архивах разведывательных служб сопредельных с Советским Союзом государств.

8 февраля 1939 года в Киеве был приговорен к смертной казни за троекратный переход румынской границы И. И. Григораш-Ванис. Неделю спустя, 16 февраля, та же участь постигла Е. Ф. Пименова, обвиненного в шпионаже в пользу Польши. Еще в 1925 году он, будучи красноармейцем, сбежал в Польшу вместе с поляком, которого ему поручили охранять, а затем совершил роковую ошибку, вернувшись на родину. В период с 14 по 20 февраля 1939 года Военный трибунал Белорусского военного округа приговорил к расстрелу 37 нелегалов, а с 11 по 19 марта – еще 30. Как объяснить эту вспышку? Стоит задаться вопросом о влиянии страха перед нацистской экспансией как на бегство в СССР, так и на усиление советских репрессий. Белорусские приговоры заслуживают отдельного изучения. Что двигало Адамом Александровичем Новаком, который во время задержания на границе убил советского пограничника и 17 марта был приговорен к смертной казни за шпионаж в пользу Польши? От чего: от нищеты или фашизма – бежал Давид-Гирш Лейбович Оренштейн, перешедший латвийскую границу и осужденный 19 марта 1939 года как латвийский шпион?

Подобные групповые приговоры характерны и для дальневосточной границы. В январе и феврале 1939 года Военный трибунал Тихоокеанского флота приговорил к расстрелу 8 нелегалов, Военный трибунал Забайкальского военного округа – 11[706], Военные трибуналы 1-й и 2-й Дальневосточной армии – 21[707]. Весной этот процесс продолжился.

В большинстве случаев в резюме обвинения в качестве доказательства вины упоминаются только бегство за границу или факт проникновения на территорию СССР. Иногда фигурирует кулацкое происхождение осужденного. В некоторых случаях обвинение более пространно и упоминает, в частности, контрабандистскую деятельность, принадлежность к эмигрантским кругам, членство в фашистской или контрреволюционной организации. Часто важную роль играл случай. Так повернулась судьба Матвея Борисовича Беркунского, который в апреле 1937 года дезертировал с советского судна во время стоянки в бельгийском порту, а затем продолжил службу на британских судах и попался в одесском порту в феврале 1938 года. Его приговорили к смертной казни 17 февраля 1939 года по обвинению в измене родине и работе на белую эмиграцию.

Разумеется, по сравнению с массовыми репрессиями эпохи Большого террора преследования в отношении нарушителей границ кажутся ограниченными. Это совсем небольшая часть всех обвинительных приговоров того периода, в которых упоминается шпионаж, поскольку большинство беженцев и иностранцев, уже давно живших в СССР, были осуждены за шпионаж еще в 1938 году.

[665] Инструкция НКВД СССР пограничным частям Ленинградского, Белорусского, Украинского и Молдавского округов о порядке охраны зоны заграждения, 27 дек. 1940 г. // Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 1: Накануне. Кн. 1: Ноябрь 1938 – декабрь 1940. М.: Академия ФСК, 1995. С. 300–302.

[666] Взамен в январе 1941 года были упразднены таможенные посты на прежней границе (Доклад Микояна Сталину и Молотову, 23 апр. 1941 г. // РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 693. Л. 94–96).

[667] «Об установлении 7,5 километровой, 500-метровой и 4-х метровой пограничной полосы в Западных областях Белорусской ССР и Украинской ССР», пункт 53, Протокол № 12 решения Политбюро от 20 янв. – 14 фев. 1940 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 1019; «Об охране госграницы в западных областях УССР и БССР», «О принятии под охрану пограничными войсками НКВД новой государственной границы с Финляндией», пункты 114 и 210 решения Политбюро от 15 фев. – 17 марта 1940 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 1020; «Об обеспечении средствами и строительными материалами отселения и переселения жителей из 800-метровой пограничной полосы западных областей УССР», пункт 140 решения Политбюро от 20 марта – 15 апр. 1940 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 1021; «Об обеспечении средствами и строительными материалами отселения и переселения жителей из 800-метровой пограничной полосы западных областей БССР», пункт 147 решения Политбюро ЦК ВКП(б) от 15 апр. – 7 мая 1940 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 1022.

[668] РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 693. Л. 8–11.

[669] Решение ЦК от 28 февр. и постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 9 марта 1936 г. // Лубянка, Сталин и ВЧК. С. 738.

[670] Литвинов – Сталину (Молотову и Ежову), 27 апр. 1937 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 17. Д. 126. Л. 1.

[671] История вспомогательных организаций Коминтерна остается малоизученной. МОПР до сих пор не стала предметом специального изучения, за исключение работ, посвященных Вилли Мюнценбергу.

[672] El Campesino. La Vie et la Mort en URSS (1939–1949) / Тranscr. par J. Gorkin. Paris: Les Iles d’Or, Plon, 1950.

[673] Лубянка, Сталин и ВЧК. С. 531.

[674] Постановление ЦИК и СНК, пункт 359; Протокол Политбюро ЦК ВКП(б) № 43 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 981.

[675] Г. Г. Ягода – В. М. Молотову, 19 июня 1935 г. // ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16a. Д. 1329.

[676] Решение ЦК от 28 февр. 1936 г. // Лубянка, Сталин и ВЧК. С. 738–741.

[677] М. М. Литвинов – И. В. Сталину, 17 янв. 1939 г. // Документы внешней политики, 1939 год. Т. 22. Кн. 1. М.: Международные отношения, 1992. С. 50.

[678] Постановление о Карелии было принято 2 августа 1935 года на заседании Политбюро // Особые папки. Док. 22. С. 32.

[679] А. Я. Вышинский – В. Я. Чубарю, заместителю председателя СНК. 27 авг. 1936 г. // ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 18a. Д. 859. Л. 4.

[680] Проект постановления о внесении изменений в статью 84, 27 авг. 1936 г. // Там же. Л. 5; Постановление ЦИК и СНК // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 981.

[681] Дела из фондов Военной коллегии Верховного Суда // ГАРФ. Ф. 9474. Оп. 42.

[682] О судьбе царевича Алексея Петровича, сына Петра I: Hughes L. Peter the Great: A Biography. New Haven: Yale University Press, 2002. См. также: Lohr E. Russian Citizenship (см. рус. пер.: Лор Э. Российское гражданство).

[683] Лубянка, Сталин и ВЧК. С. 531.

[684] Дело E. о попытке перехода границы (согласно статьям 170 «б» и 66 УК БССР), дело К. о шпионаже (согласно статье 206-24 УК УССР), 1934 г. // ГАРФ. Ф. 9474. Оп. 42. Д. 396, 400.

[685] Oбзор состояния преступности, судебной политики и революционной законности в РККА за 1931–1932 гг. // ГАРФ. Ф. 9474. Оп. 42. Д. 370. Л. 33.

[686] Сводки отрицательных фактов о политсостоянии РККА за 1933 г. и спецсообщения ГУГБ НКВД о бегстве за кордон, 2 окт. – 31 дек. 1933 г. // РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 476.

[687] После отбытия срока он предпринял новую «попытку побега в Турцию и передачи иностранным разведорганам летных книжек и фотоснимков, представляющих военную тайну и ценность для разведорганов в Турции», за что был осужден и расстрелян в апреле 1938 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 589. Л. 30–31.

[688] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 544. Л. 18–24.

[690] К созданию централизованных картотек по всем иностранцам прибегал в то время не только СССР, но и, к примеру, Франция в 1938 году.

[691] Пункт 50, Протокол Политбюро № 57, 9 февр. 1938 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 22.

[692] Постановление Политбюро от 28 марта 1938 г., приложение к пункту 7 протокола Политбюро № 60 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 23. Л. 17.

[693] Протокол Политбюро ЦК ВКП(б) № 56, пункты 205 и 312, 3 и 20 янв. 1938 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 22.

[694] ГАРФ. Ф. 7523. Оп. 3. Д. 12.

[695] Протокол Политбюро № 56, пункт 253, 7 янв. 1938 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 22.

[696] Kuromiya H. The Voices of the Dead: Stalin’s Great Terror in the 1930s. New Haven: Yale University Press, 2007.

[697] Там же. 20 янв. 1938 г. С. 110.

[698] История Сталинского ГУЛАГа. С. 267.

[699] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 588. Л. 45–93; Д. 589. Л. 64–102; Д. 590. Л. 27–60; Д. 591. Л. 129–166; Д. 592. Л. 64–84; Д. 593. Л. 35–89; Д. 594. Л. 46–72.

[700] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 589. Л. 84.

[701] Oispuu L. Poliitiliseed Arreteerimised Eestis 1940–1988: Political Arrests in Estonia, Repressed Persons Records. Tallinn: Memento, 1998. Vol. 2. P. 42, 64, 369, цит. по: Leclere Y. L’appel de la Russie. Les Vieux Croyants des territoires baltes de la russification a la sovietisation 1863–1953. These de doctorat d’histoire sous la dir. de Marie-Pierre Rey, Université Paris 1, 2006 (dactyl.). Vol. 2. P. 287.

[702] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 589. Л. 79–80.

[703] Там же. Д. 593. Л. 37.

[704] Там же. Л. 66–73.

[705] Статьи 80 и 54-6 Уголовного кодекса УССР // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 594. Л. 54–60.

[706] Трое из них сбежали из СССР 24 мая 1938 года, были арестованы в Монголии и высланы обратно (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 608. Л. 40–42).

[707] Двое из них – Мацудзира Накаямо и Сабуро Саито – тайно проникли на советскую территорию в апреле 1937 года (Там же).