MoreKnig.org

Русские: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Автор: Смит Хедрик



Шрифт:

С точки зрения художественной ценности выставка была мало интересной, если исходить из мировых стандартов. Многим из наиболее известных неофициальных художников, например, Оскару Рабину, Владимиру Немухину и Лидии Мастерковой, власти уже в течение многих лет негласно разрешали показывать и частным образом продавать свои картины иностранным дипломатам. Произведения искусства, попавшие на Запад, вызвали весьма умеренный интерес, и то, главным образом, потому, что они были привезены из Советского Союза и своим модернистским стилем либо ироническим содержанием нарушали каноны социалистического реализма. Это искусство, несомненно, значительно уступало поразительному, смелому искусству русских авангардистов 20-х годов и было значительно менее абстрактно и модернистично, чем давно выставляемая графика Советской Прибалтики. «Художественная ценность выставки — это не самое главное, — сказал мне один из многоопытных московских литературных критиков через несколько дней после выставки, — я видел всего одну или две картины, которые назвал бы хорошими, но мне понравилась атмосфера выставки, чувство свободы. Одно присутствие там позволило мне на этот раз гордиться тем, что я русский».

Неофициальные художники использовали международное внимание, которое им удалось к себе привлечь, и требовали разрешения на организацию других выставок, менее крупного масштаба. Временами власти уступали, временами, играя на расхождениях в среде художников, властям удавалось сдерживать их. Через год после первой большой выставки художники настояли на организации следующей подобной выставки. На этот раз предполагалось показать около 800 произведений. Когда некоторые консервативные представители власти не захотели пропустить 41 картину из указанных 800, художники снова подняли шум, пригрозив отказом от выставки вообще и передачей сообщения об этом в западную прессу. И вновь, испугавшись международного скандала, более высокие инстанции, придерживающиеся прагматических тенденций, уступили, разрешив выставить некоторые задержанные картины и не пропустив всего лишь несколько из них с явно политическим содержанием. «Это было правильно рассчитанным на обывательскую психологию решением, — заметил один из официальных американских чиновников. — Советские власти, по-видимому, полагают, что если перестать оказывать нажим, новизна явления пройдет и оно прекратится само собой. Возможно, они правы». И хотя эта группа художников действовала очень умно и максимально использовала сложившуюся ситуацию, нет никаких признаков того, что партия ослабила свой контроль над основным направлением советского искусства.

Иногда сторожевых псов культуры переигрывают на их собственной территории благодаря тому, что редакторы наиболее либеральных журналов наперебой стараются заполучить «читабельный» материал, чтобы сдобрить целые тома пропаганды, которую они обязаны печатать. Так, например, знатоки охотно читают научную фантастику братьев Стругацких, Бориса и Аркадия, воспринимая события, происходящие на других планетах или на Западе, как аллегорическую критику Советской России. В произведении «Хищные вещи века» Стругацкие показывают общество будущего, в котором удовлетворены все материальные потребности человека, но люди изнывают от скуки и духовного вакуума. В повести «Трудно быть богом» группа землян, отправившаяся в экскурсию на другую планету, становится свидетелем религиозного государственного переворота, и многие черты показанного писателями средневекового фашистского общества весьма знакомы русским читателям. Фантастическая повесть Стругацких «Улитка на склоне» представляет собой такую ярко выраженную карикатуру на бессмысленную бумажную волокиту, неэффективность и безоглядное лицемерие советской бюрократической системы, послужившей прообразом описанного в повести «Управления по делам леса», что газета «Правда» выступила с резкими нападками на писателей, назвав это произведение «клеветническим пасквилем на советскую действительность». После этого Стругацкие столкнулись с серьезными трудностями при дальнейших попытках публикации своих произведений.

Советским интеллектуалам доставляет удовольствие выискивать и передавать друг другу произведения подобного рода, проскочившие через цензуру. Наиболее поразительный ляпсус допустила цензура в конце 1971 г., когда Евгений Маркин опубликовал в журнале «Новый мир» стихотворение «Невесомость», в аллегорической форме высказав в нем сожаление по поводу своего присоединения к официальной кампании, имевшей целью исключить Солженицына из Союза писателей. Но когда такая интерпретация поэмы стала всеобщей среди московских интеллектуалов, игра была окончена и расправа была скорой. Мне рассказали, что ответственные за опубликование поэмы цензоры и редакторы были строго наказаны, а самого Маркина исключили из Союза писателей, тем самым закрыв ему возможность существовать писательским трудом.

Театр, пожалуй, более чем какой-либо другой вид искусства предоставляет художнику возможности для дуэли с цензором, и это является главной причиной того, что в начале 70-х годов драма была наиболее ярким и популярным из всех видов советского искусства. Я знал русских, которые, вернувшись домой из театра, продолжали смаковать тот тайный смысл, который они уловили в отдельных нюансах текста, интонациях и жестах актеров. Русские идут на спектакль в ожидании каких-нибудь нескольких строк или одного единственного монолога, которые вызовут их возбуждение, прощая спектаклю в целом скуку или ортодоксальность. Таким спектаклем, например, был «Рок-н-ролл на рассвете» — советский мюзикл на антиамериканскую тему, написанный двумя редакторами газеты «Правда», которые использовали для него американский антураж и несколько записанных на пластинки мелодий из «Иисус Христос — суперзвезда». Изображение Соединенных Штатов Америки, в основном, вписывалось в традиционный советский штамп, в соответствии с которым американское общество представляет собой аморальное общество стяжателей, стремящееся к гонке вооружений, заигрывающее с китайцами и преследующее идеалистически настроенную молодежь. Но благодаря этому авторам удалось протащить на сцену знаменитый американский мюзикл. Кроме того, в конце пьесы есть монолог полицейского детектива, выражающего своему начальству протест против лжи, процветающей среди должностных лиц. И режиссер дает понять, что это относится и к советской действительности: повернувшись лицом к публике, актер произносит: «Мы лжем на всех уровнях. Я лгу вам. Вы лжете вашему начальству. Он лжет уже самому высокому начальству. Пирамида лжи. Что удерживает ее, не давая ей распасться, — я не знаю. Может быть, она построена на боязни того, что, как только кто-нибудь выйдет из нее, вся пирамида рухнет. Но когда-нибудь все это должно кончиться. Я лично выхожу из игры».

Эффект, произведенный этой сценой на премьере, на которой я присутствовал, был подобен электрическому шоку. Актер говорил нечто такое, о чем интеллектуалы могли бы сказать только потихоньку и только в кругу людей, которым они доверяют. Вытащить такое на публику было действительно сенсационной смелостью. Конечно, поскольку речь шла об Америке, этот монолог выглядел вполне невинным, но, прочтенный перед русской аудиторией со сцены, он был полон скрытого смысла. Публика, отлично понимая это, реагировала бурей аплодисментов. Русские настолько склонны видеть скрытый смысл во всех видах искусства, что находят политические нотки даже в музыкальных выступлениях. Так, в декабре 1972 г. Мстиславу Ростроповичу, предоставившему в своем доме убежище Александру Солженицыну, обозленный Кремль запретил гастрольные поездки за границу и резко ограничил его концертную деятельность в стране. Тем не менее музыканту было разрешено принять участие в нескольких концертах, состоявшихся в рамках московского зимнего фестиваля искусств. Одним из событий фестиваля, привлекшим особое внимание публики, было исполнение Ростроповичем нового произведения ведущего польского композитора Витольда Литославского, специально написанного для знаменитого виолончелиста. По московским понятиям это произведение звучало слишком модерно, диссонансно, антиортодоксально. Понимая это, Ростропович принял соответствующие меры предосторожности, всего лишь несколько раз тайно прорепетировав это произведение с оркестром перед его исполнением в Московской консерватории, любимом прибежище либеральной интеллигенции. Мои русские друзья, присутствовавшие на этом концерте, интерпретировали выступление Ростроповича как более чем смелую популяризацию вызывающе модернистской музыки, увидев в его исполнении сознательное утверждение мировоззрения виолончелиста и композитора. В ряде пассажей одинокий лирический голос виолончели Ростроповича пробивался к слушателям через грохот и какофонию оркестра. Для друзей Ростроповича и энтузиастов это означало голос свободного и несгибаемого интеллектуального духа, пробивающегося через назойливый шум ортодоксальной культуры, невзирая на официальный контроль за его проявлениями.

Одной из излюбленных уловок ведущих либеральных театров является постановка не вызывающих возражений классических пьес, которым придается современное звучание, что делает их политически более действенными, чем любое произведение, какое только мог бы себе позволить современный советский драматург. Юрий Любимов, талантливый и яркий режиссер Московского театра на Таганке, — признанный мастер таких приемов. Его постановка «Гамлета», в которой актеры одеты в современные брюки и свитеры с высокими воротниками, а могильщики безошибочно воспринимаются как русские крестьяне, переносит атмосферу подслушивания и интриг средневековой Дании на современную советскую действительность. Современное звучание спектакля еще более подчеркивается тем, что по замыслу Любимова один из актеров читает в качестве пролога стихотворение Бориса Пастернака о Гамлете из все еще запрещенного романа «Доктор Живаго». Более того, в любимовской интерпретации Гамлет — не охваченный сомнениями принц, а разъяренный человек, борющийся с преступным правителем в преступные времена (не олицетворяет ли Клавдий Сталина?). Такая трактовка была достаточно рискованной, и Любимову пришлось выдержать тяжелую борьбу, чтобы добиться разрешения на постановку. Когда я смотрел этот спектакль, я был еще в общем-то новичком в Москве и сомневался в том, что правильно понимаю замысел режиссера. После спектакля я спросил Любимова, насколько преднамеренным было приближение его «Гамлета» к советской действительности. Выдерживая правила игры в целях самозащиты, он ответил мне, прибегнув к эллиптическому построению: «Пьеса потому и является классической, что она бессмертна. Если она когда-либо перестанет быть созвучной современности, если она не вызовет ответной реакции современной публики, если она не заставит людей задуматься о самих себе, ее вообще не будет смысла ставить». Он сделал паузу, чтобы удостовериться, что я понял его мысль, и затем, в качестве иллюстрации, объяснил мне свою трактовку монолога «Быть или не быть?», в соответствии с которой это не столько философский монолог, сколько моральная проповедь, призывающая публику не сотрудничать со злом, повторенная дважды, чтобы подчеркнуть это. «Гамлет очень порядочный человек, резко критикующий себя за бездействие, — сказал Любимов. — Он боится смерти. Мы все боимся смерти, боимся испортить карьеру, боимся неизвестного. Вот почему мы терпим зло».

Однако самым острым по своей двусмысленности драматическим действом, которое я видел в Москве, была пьеса «Балалайкин и Кº». Эту пьесу многие мои знакомые-интеллектуалы воспринимали как восхитительно удачную и забавную хронику своей жизни — с боязливым молчанием интеллигентов, их подобострастным страхом перед полицией и политическими властями; их увлечением туристическими походами, пирушками и выпивкой, этими заменителями интеллектуальной свободы и настоящей деятельности; их склонностью к философствованию в состоянии опьянения и следующей за запоями бездеятельностью; необходимостью скрывать неприглядные стороны жизни России от иностранцев; лицемерием в угоду властям предержащим и готовностью низкопоклонствовать перед Властью. Особенно пикантным для московских интеллектуалов было то, что эта провокационная сатира написана детским писателем-миллионером Сергеем Михалковым, известным на литературном фронте в качестве вожака сторожевых псов. Сам факт, что именно Михалков написал такую пьесу, как «Балалайкин», — один из тех парадоксов советской России, которые никогда не позволяли мне с уверенностью охарактеризовать кого-либо как несгибаемого сторонника жесткой линии. Написание Михалковым этой пьесы вызвало среди интеллигенции бесконечные толки. Некоторые из моих друзей видели в этой пьесе подтверждение крайнего идеологического цинизма, который, как они давно подозревали, был присущ Михалкову. Другие говорили, что по их сведениям, поэт создал эту пьесу, так как его либерально настроенные сыновья не давали отцу проходу, требуя написать что-нибудь честное и смелое. Мне часто приходила в голову мысль, что на самом деле написал эту пьесу один из сыновей Михалкова, спрятавшийся за именем отца.

Официальным литературным алиби пьесы послужило то, что она была написана по мотивам сатирического романа великого русского сатирика XIX века Михаила Салтыкова-Щедрина «Современная идиллия». И как мера предосторожности в театре «Современник», поставившем эту пьесу, через всю сцену был натянут плакат, на котором было написано: «Невозможно понять историю России во второй половине XIX века без Щедрина». Декорация и костюмы имитировали обстановку прошлого века. Но все это доставляло только еще большее удовольствие моим русским друзьям и лишь усиливало восприятие всего спектакля как пародии на их собственную жизнь. Спектакль начинается сценой, в которой двух либеральных интеллигентов только что предупредили, совсем как в аналогичной ситуации в современной России, чтобы они «сидели тихо и не рыпались». Никаких объяснений при этом дано не было, но оба приятеля запираются в доме, прекращают всякую либеральную деятельность, обрывают все контакты и тихо сидят в гостиной, и не помышляя о сопротивлении. Эта ситуация чрезвычайно хорошо знакома современной аудитории. «Если вы попытаетесь спрятаться где-нибудь, они все равно вас найдут, — предупреждает один из приятелей. — Они найдут вас и спросят, что вы делаете. Даже невинные люди у них окажутся виновными». Точно, как русские сегодня, герои переходят на шепот, боясь, что их подслушают, хотя они не говорят ни о чем предосудительном. «Самое главное — победить необузданность духа», — напыщенно заявляет первый. «Мы удивим мир нашей бездеятельностью и чистотой наших чувств», — вторит ему его собеседник. Постепенно жизнь этих людей теряет всякое содержание и смысл. Они пьют, едят, сидят, глядя друг на друга в полном молчании, или говорят о чепухе, совершают длинные прогулки и гордо повторяют друг другу ставшую сакраментальной для многих русских сегодня фразу: «У нас есть все». Когда их посещает полицейский осведомитель, они нарочно, чтобы снискать его расположение, проигрывают ему в карты. При появлении всесильного начальника полиции они дрожат от ужаса, скрывают свои мнения за лицемерными фразами, как эхо повторяют его высказывания и, охотно поддаваясь ему, превращаются в послушное орудие власти. Прекрасно сыгранный спектакль в постановке талантливого ленинградского режиссера Георгия Товстоногова, изображающий то положение, в котором очутилась советская интеллигенция, нашел у нее горячий отклик и вызвал молчаливое неудовольствие партийных консерваторов. Один из известных журналистов рассказал мне, что сатира Михалкова оказалась настолько близка к действительности, что, несмотря на исключительно высокое положение автора, он все же был «вызван на ковер» в ЦК партии, где от него потребовали объяснения по поводу того, что в его произведении так много иносказательных антисоветских намеков. Однако Михалков показал себя великолепным тактиком. Согласно версии этого журналиста, он настаивал на том, что все это написал Щедрин, что это сатира на царские времена, и он очень удивлен, что партийное руководство могло усмотреть в пьесе что-либо антисоветское. На этот раз его отпустили, но позднее вызвали снова. Тот же журналист рассказал мне, что на этот раз Михалков явился вооруженный цитатами из документов царского времени, в которых тогдашние сановники резко критиковали Щедрина за его произведение. И когда партийные деятели предъявляли обвинения Михалкову, он цитировал аналогичные обвинения царских чиновников. Это, как сказал мне журналист, оказалось весьма эффективным опровержением обвинений, и «Балалайкин» выжил.

«Накал политических и интеллектуальных страстей, разгорающихся вокруг таких пьес, как «Балалайкин», и других подобных произведений, — заметила Галя, женщина средних лет, московский лингвист и драматург, — является жизненно необходимой отдушиной в нашей культурной жизни. На Западе все можно, и поэтому почти ничего так отчаянно не ценится. В России практически все, по-настоящему достойное, невозможно, и поэтому хоть сколько-нибудь значительное явление подобного рода сразу же оценивается необычайно высоко. Выбор хороших книг настолько мал, что каждая из них очень дорога нам. Я знаю человека, который постоянно всюду носил с собой свои любимые книги: Пастернака, Мандельштама и Ахматовой. Когда он был в Америке, его просто потрясли горы томов Мандельштама в книжных магазинах. Сначала он был в восхищении от обилия этих книг в продаже, а затем расстроился из-за того, что их никто не покупает. Он сказал мне: «Я не мог бы жить в стране, в которой не ценят Мандельштама по-настоящему». Галя была права. Русские интеллектуалы умеют остро чувствовать и ценить художественное совершенство, потому что они изголодались по нему, и это безграничное восхищение прекрасным является одной из наиболее привлекательных сторон советской культурной жизни. Русские интеллигенты схожи в этом отношении с покупателями, приходящими в восторг по поводу скромной покупки, которая на Западе была бы самым обычным делом. Русские интеллектуалы ценят любой интересный вечер поэзии, концерт или заграничный фильм и говорят о них еще долгие месяцы, как о чрезвычайно важных событиях в жизни. Помню, как однажды утром в Тбилиси я увидел растянувшуюся на полквартала очередь и узнал от стоявших в ней людей, что они ожидают открытия книжного магазина, так как слышали, что в продажу поступит новый том Достоевского. Много вечеров мы с Энн провели среди охваченной восторгом публики в зале Московской консерватории, где исполнялась действительно отличная музыка и где, как сказал один мой московский друг, «интеллигенция находит убежище от чрезмерно насыщенной политикой жизни». Люди приходят сюда запросто — в свитерах и брюках — и тепло приветствуют своих кумиров — Шостаковича, Ойстраха, Ростроповича, Рихтера, Хачатуряна. Современные атональные тенденции в музыке практически находятся под запретом, но русские с восторгом слушают Чайковского, Бородина, Римского-Корсакова и других классиков. Несмотря на очень ограниченный репертуар и частые заграничные гастроли звезд Большого театра, он тоже иногда становится центром скопления восторженной публики, особенно когда танцует какая-нибудь ведущая балерина труппы, например, Майя Плисецкая. В такие вечера как в зале, так и снаружи, перед театром, толпы публики приходят в необычное возбуждение. Танцует ли Плисецкая грациозного черного лебедя или капризную, угловатую возлюбленную тореадора из «Кармен-сюиты», со всех ярусов на сцену неизменно летят букеты цветов. Все это — не просто культурные развлечения среди массы других, предлагаемых на выбор, скажем, в Нью-Йорке, Лондоне или Париже. Это — редкие встречи с прекрасным, и русские воспринимают каждую из них как событие, о котором они будут долго помнить. Тем не менее многие интеллектуалы, с которыми я был знаком, воспринимали такие значительные события, как неофициальные художественные выставки, редкие поэтические вечера Вознесенского или спектакли типа «Балалайкин», лишь как спорадические, приятно возбуждающие события, как цветы в пустыне культурной жизни, как крохи, время от времени подбрасываемые властями. Им было слишком больно, что карикатура на интеллектуальную жизнь в пьесе «Балалайкин и Кº», хотя и гротескная, характеризует обстановку, сложившуюся в начале 70-х годов в Советском Союзе.

Брожение и возбуждение периода хрущевской оттепели в конце 50-х и начале 60-х годов пробудили надежду на длительные послабления в области культуры и свободу, но отступление на старые позиции после оккупации Чехословакии показало советским интеллигентам, что культурный климат их страны остается стерильным. Время от времени мимолетно появляются в России интересные повести или пьесы, допускаются вечера поэзии, так как после смерти Сталина партия почувствовала, что необходимо разрешить такие отдушины, чтобы привлечь на свою сторону талантливых писателей и других интеллектуалов, предоставив им некоторую свободу и одновременно подавляя их бунтарские наклонности.

Мои либеральные друзья-интеллигенты восхищались не только Шукшиным, Айтматовым и Тарковским, но и некоторыми другими своими современниками, например, такими, как Василь Быков, создавший отнюдь не традиционную картину бессмысленной жестокости Второй мировой войны: Фазиль Искандер, пишущий короткие сатирические рассказы, напоминающие новеллы Уильяма Сарояна; Юрий Трифонов, рассказы которого остро критикуют лицемерие набирающего силу среднего класса; Федор Абрамов, реалистически изображающий тяжелую жизнь и деградацию моральных ценностей в русской деревне. Однако круг тем каждого из этих писателей ограничен и узок, а подача материала скорее осторожная, чем дерзкая.

Первой половине 70-х годов недостает напора и целенаправленности, ощущения солидарности и надежды, которые были присущи хрущевской эре. «Было 10 лет в моей жизни — с 1955 по 1965 гг., — когда я думала: «Пусть сегодня еще не все хорошо, но завтра будет лучше», — сказала мне драматург Галя. — Для других этот период длился, может быть, немножко дольше, начался немножко позднее. Но у меня именно эти десять лет вызывали удивительно приятное ощущение. Я чувствовала, что, в конце концов, можно будет печататься. Я писала произведения, которые в то время еще нельзя было напечатать, но я думала, что это временно, что позднее они будут опубликованы. А затем — суд над Синявским и Даниэлем (в 1966), и крушение моих надежд. Для других крах наступил позднее. Шестидневная война, Чехословакия. Печататься стало труднее. Мы потеряли надежду». При Хрущеве воображение молодежи будоражила группа поэтов, печатавшихся в журнале «Юность» под рубрикой «Трибуна поэтов». В эту группу входили Евтушенко, Вознесенский, Белла Ахмадулина, Роберт Рождественский. Открылись новые театры, такие, как Театр на Таганке и «Современник». Время от времени Хрущев нападал на либералов и подтягивал вожжи, но его сумасбродные крены в политике и проводимая им кампания десталинизации создавали атмосферу, допускающую большую гибкость, и интеллигенция могла легче ею воспользоваться, чем в более мрачной и жестче контролируемой атмосфере брежневской России в годы, последовавшие за событиями в Чехословакии.

Пожалуй, наиболее болезненным ударом для либеральных литераторов был вынужденный уход Александра Твардовского в начале 70-х годов с поста главного редактора журнала «Новый мир», долгое время служившего либеральным маяком. Именно Твардовский, преуспевающий поэт иронического плана, «открыл» Солженицына и большинство других неортодоксальных писателей. «С уходом Твардовского «Новый мир» как литературный журнал фактически перестал существовать, — пожаловался мне один популярный сатирик. — Если бы вы следили за этим журналом в течение десяти лет, когда Твардовский был главным редактором, вы бы многое узнали о советском образе жизни, а после ухода Твардовского — очень мало. Это был блестящий редактор. Он очень переживал за свой журнал и за писателей, сотрудничавших с ним. Он напечатал много такого, что без него никогда не увидело бы свет». Этот человек рассказал мне, что недавно он попытался выпустить отдельный сборник статей, но наиболее смелые из них цензура не пропустила, хотя все они были напечатаны ранее Твардовским. Это ощущение возврата к прежнему в начале 70-х годов было и у многих других людей, с которыми я разговаривал. Такие писатели, как Лидия Чуковская и Владимир Войнович, были вышвырнуты из Союза писателей за поддержку Солженицына или опубликование за границей своих произведений, которые власти сочли предосудительными. Так, например, за границей был опубликован роман «Иван Чонкин» Войновича — сатирическое произведение, раскрывающее поразительную неэффективность бюрократических порядков, царящих в советском обществе и армии; в течение десяти лет автор безуспешно пытался опубликовать свой роман в Москве. Другие писатели жаловались мне в личных беседах на то, что цензура выбрасывает из их произведений, принятых в печать, целые куски текста. «Никогда не судите, о чем думает советский писатель, по тому, что опубликовано в его книгах, — с горечью предупредил меня как-то вечером один драматург средних лет. — Мы все научились покоряться цензуре и, что еще хуже, сами стали осуществлять цензуру собственных произведений. Вы и ваша героическая «Нью-Йорк таймс» не были бы такими храбрыми, если бы знали, что за разоблачения Никсона или редакционные статьи, которые не понравились бы вашему правительству, вам пришлось бы заплатить ссылкой в Сибирь или занесением на всю жизнь в черные списки. Если вы встречаете здесь людей, которые восторгаются Айтматовым или кем-нибудь еще, значит, этим художникам удалось найти возможность быть несколько более честными. Но это только вопрос количества. Если кому-либо удается хотя бы на 20–30 % честно показать нашу жизнь, это уже считается сенсацией».

Работник одного московского издательства рассказал мне о писателе, которому было предложено убрать оскорбительные намеки из научно-фантастической повести братьев Стругацких, чтобы удовлетворить требования цензуры. Этому человеку, который к тому же был другом авторов, такое задание было отвратительно, но он рассудил, что, вероятно, сделает это более деликатно, чем кто-нибудь другой, чужой и равнодушный. «Нужно было либо вырезать места, неугодные цензуре, либо отказаться от публикации повести, а Стругацким нужны были деньги», — сказал мой собеседник.

Когда я впервые встретился с Юрием Любимовым, главным режиссером Театра на Таганке, он с увлечением перечислил три репетируемых в то время пьесы: театральное ревю Вознесенского «Берегите ваши лица», которое в 70-х годах, после двух представлений, было запрещено цензурой; неортодоксальную пьесу Бориса Можаева о своевольном колхознике, который хочет совершить невероятное — выйти из колхоза, — и над драматургической обработкой сатирической фантазии Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Но ни одна из этих пьес не была допущена к постановке в течение последующих трех сезонов. Мне рассказали, что в Московском Художественном Театре из-за возражений консервативных членов партии, входящих в состав труппы, была задержана постановка интересной и необычной драмы о Пушкине и Николае Первом. Один кинорежиссер в беседе со мной сказал, что, пожалуй, десять-двенадцать отснятых фильмов ежегодно задерживаются цензурой, не говоря уже о многочисленных киносценариях, отклоняемых по политическим соображениям еще до начала съемок. Как я узнал, огромные куски текста, содержащего недопустимые, по мнению сторожевых псов, намеки, вырезались не только из произведений таких либеральных писателей, как Фазиль Искандер, но и из написанного даже признанными консерваторами, вроде Михаила Шолохова. Редакторы консервативного молодежного ежемесячника «Молодая гвардия» не пропускали в печать целые потоки рукописей, откровенно касающихся вопросов секса или распространенных среди молодежи пацифистских настроений и цинизма по поводу службы в армии. Об этом рассказал мне один из бывших редакторов журнала.

На Западе обычно представляют себе дело так, что в издательстве сидит где-то один цензор и выискивает неприемлемые, с его точки зрения, произведения, но русские писатели разъяснили мне, что это — гораздо более сложный процесс. Часто они меньше боятся цензоров, чем своих редакторов, которые, стараясь застраховаться от политических обвинений, как правило, сами осуществляют предварительную цензуру и вырезают опасные, по их мнению, места. Один советский поэт с мировым именем, расстроенный тем, что в газете «Нью-Йорк таймс» одно из его произведений было охарактеризовано как резко антиамериканское, пригласил меня однажды на завтрак и в течение пяти часов объяснял, через какой лабиринт проверок прошло его произведение и как, в результате, наиболее интересные, по его утверждению, места были изъяты, так что получилось чисто пропагандистское произведение. В течение 18 месяцев он впустую обивал пороги Госкомитета по делам печати, Министерства культуры РСФСР, Министерства культуры СССР, райкома партии, идеологического отдела Московского горкома партии, Управления по делам театров при Министерстве культуры, чтобы получить «добро» на свое произведение еще до того, как оно будет передано в Главлит — официальный орган, осуществляющий цензуру. Только в одной из предварительных инстанций, — простонал он, — они внесли 100 изменений — я сам считал, и они обещали мне, что больше изменений не будет. Но это была неправда. В дальнейшем они внесли дополнительные изменения». Однако не от одного писателя слышал я о том, что крупные гонорары, возможность издаваться большим тиражом и получить широкую читательскую аудиторию, загородная дача, поездки за границу и другие подачки заставили склонить голову многих потенциальных «либералов» не меньше, чем свирепость цензуры. Писатели-члены партии, пишущие на патриотические темы, получают, как правило, самые щедрые награды. Вадим Кожевников, автор многих романов, посвященных войне, и шпионских боевиков в духе холодной войны (некоторые из них экранизированы для кино и телевидения) скопил, по общему мнению, миллионное состояние. Другие писатели продавались за значительно меньшее вознаграждение, но материалистический дух 70-х годов оказал влияние на многих. «Кого интересует смелая поэзия, — саркастически заметил один преуспевающий поэт, — если основная забота у всех — занять очередь на «Жигули»? В начале 70-х годов самые разные люди сетовали в личных беседах на то, что либеральные поэты 60-х годов утратили свой пыл: Евтушенко, худощавый, не лишенный личного обаяния человек с оттенком самовлюбленности, превратился в корыстолюбивого певца режима, сочиняющего гражданские стихи в духе преданности и нападающего на китайцев или чилийскую хунту; Рождественский начал писать «ширпотреб» или воспевать героев космоса и грандиозные советские стройки; Вознесенский капитулировал, заглушив звонкий голос своей юности и перейдя к созданию более осторожных, сложных по форме, но беззубых произведений; Ахмадулину перестали печатать вовсе. Такая же судьба постигла многих, например, братьев Стругацких с их политически направленной научно-фантастической прозой или Василия Аксенова, стоявшего во главе молодежной группы прозаиков в начале 60-х годов. Хуже того, как мне неоднократно говорили, действительно интересные произведения, созданные в 70-е годы, были написаны авторами «хрущевского поколения», теперь уже людьми средних лет, тогда как из среды молодого поколения 70-х годов не выделился ни один яркий талант, ни один интересный писатель, который дерзнул бы проявить непослушание и стать достойной сменой старшему поколению. «Чтобы иметь возможность сказать хоть что-нибудь вообще, вы уже должны быть кем-то», — тонко заметил один молодой литературный критик. «Сейчас дерзким молодым писателям ломают хребет еще до того, как они начнут свой путь», — добавил человек постарше. Однажды в личной беседе Вознесенский признался, что никогда не смог бы начать как либеральный поэт и завоевать репутацию такового в консервативной атмосфере 70-х годов.

Более того, в эти годы началась утечка жизненных соков и талантов советской культуры. Не только Солженицын был насильно выдворен из страны — отправились в изгнание и другие известные писатели, в том числе Иосиф Бродский, пожалуй, наиболее талантливый из современных русских поэтов, Виктор Некрасов, известный автор романа «В окопах Сталинграда», диссидент-сатирик и блистательный литературный критик Андрей Синявский, острый писатель-диссидент Владимир Максимов. Страх задохнуться в условиях полностью зажатой в тиски духовной жизни заставил эмигрировать инициативных представителей творческой интеллигенции и в других областях искусства. Мстислав Ростропович, измученный официальным «карантином», наложенным на него за оказание помощи Солженицыну, уехал на Запад вместе со своей женой, оперной певицей Галиной Вишневской, чтобы получить возможность вернуться к нормальной концертной деятельности. Даже не имевший никакого отношения к политике молодой Михаил Барышников — ведущий танцовщик балетной труппы Ленинградского театра оперы и балета им. Кирова и один из самых привилегированных артистов Советского Союза — попросил в 1974 г. политического убежища в Канаде и позднее заявил, что пошел на это из-за убийственного консерватизма культурной жизни в России. Ему хотелось танцевать балеты на музыку Шенберга и Веберна, ставшую современной классикой, но идеологическая комиссия при Министерстве культуры запретила это, заявив, что «их музыка не годится для балета». По той же причине начал кампанию за право эмигрировать и Валерий Панов — еще одна звезда балета театра им. Кирова. Эти примеры свидетельствуют не только о всеподавляющем контроле, которому подчинена культурная жизнь России, но и о затхлой духовной атмосфере вообще в стране. Из своей культурной жизни сегодня Советский Союз выбросил большую часть достижений культуры XX века — абстрактное искусство, современный балет, прозу потока сознания. Недавно умерший Дмитрий Шостакович фактически был единственным значительным композитором двенадцатитоновой музыки, и это — в стране, которая буквально заполнила и поразила мир богатством музыкальной культуры и литературы в XIX — начале XX веков. Сегодня балет Большого театра и Государственный симфонический оркестр при всем их техническом совершенстве (а их действительно стоит посмотреть и послушать) все еще в основном исполняют репертуар XIX века. В литературе, в театральном искусстве также поныне господствуют каноны классики XIX века. Основой современной советской культуры по-прежнему остаются банальные, пропагандистские произведения на производственные темы, подобные пьесе «Сталевары», поставленной Московским Художественным Театром «Ломом Чехова и Станиславского». Действие этой пьесы вертится вокруг основной проблемы — кто станет новым руководителем рабочей бригады на сталеплавильном заводе. Апофеозом пьесы является сцена, когда за раздвинувшимся занавесом перед зрителями предстают четыре домны и раздается весьма реалистически воспроизведенный производственный шум. Когда я уже собирался уезжать из Москвы, на экран вышел широко разрекламированный фильм «Самый горячий месяц май» — еще одна металлурги-черкая поэма, в которой драматическое действие сфокусировано на проблеме выполнения плана. Наибольшими тиражами издаются рассказы о молодежи, радостно отправляющейся на службу в армию или на огромные сибирские стройки, о коммунистах-патриотах, героически победивших «белых» во время гражданской войны, или героические повести о борьбе против фашистов.

Блестящее мастерство таких театральных режиссеров, как Юрий Любимов в Театре на Таганке, Анатолий Эфрос в Театре на Малой Бронной и Георгий Товстоногов в Ленинградском драматическом театре им. Горького, и их постановки классических произведений в современной интерпретации отвлекают внимание публики, заставляя ее забыть о малочисленности талантов в современной драматургии. Обращаясь к литературе, читатели уходят в мир писателей XIX века, как заметил один начитанный инженер, «потому, что их произведения несравненно лучше, честнее и откровеннее всего, что пишется сегодня. Все эти Евтушенки — Вознесенские — Шукшины меня не интересуют». Одна студентка МГУ, поклонница классики, рассказала мне о настоящей панике, охватившей студентов ее группы на одном из занятий по курсу русской прозы, когда им было объявлено о предстоящей проверке их знакомства с литературными стилями. Во время этой проверки студенты должны были опознать предложенные выдержки из произведений современных писателей, которые, как предполагалось, молодежь прочла сверх программы. «Я не читала ни одного произведения современных советских авторов в течение трех лет, — жалобно сказала студентка, — и не только я, никто из моих друзей тоже не читал». Возможно, это было некоторым преувеличением, однако отсутствие у нее и у других молодых людей интереса к произведениям советских писателей было неподдельным. Некоторые молодые люди находили осторожные произведения официальных советских либералов начала 70-х годов настолько банальными и разочаровывающими, что жадно гонялись за любыми произведениями западных авторов, почти независимо от их качества, поскольку в них они находили и экзотику, и свободу от каких бы то ни было шор.

Я слышал жалобы некоторых наиболее радикальных интеллектуалов на то, что либералы оказывают читателю плохую услугу, играя в полуправду, нанося свои критические удары с большой оглядкой и претендуя при этом на смелость. Как это ни парадоксально, но именно Вознесенский почувствовал изменение в настроении молодежи и, одновременно выражая крушение собственных надежд, опубликовал в 1972 г. стихотворение «Скука», представляющее собой выраженные в лаконичной поэтической форме размышления поэта:

XVI. ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ

Архипелаг неофициальной культуры

В России наиболее живая и интересная культурная жизнь находится вне закона и, следовательно, является делом частных лиц. Это — искусство, наименее подверженное влиянию официальных канонов, наиболее интересное и бескомпромиссное, а потому и наиболее опасное для мира официальной культуры. Власти знают о существовании этого искусства и, боясь его, разбросали его, как выразился находящийся в изгнании писатель Лев Наврозов, по крошечным островкам. Эти островки образуют скрытый архипелаг, жизнь которого значительно менее известна, чем жизнь архипелага ГУЛАГ, с такой силой описанного Солженицыным. И тем не менее его существование так же характерно для советского общества. В недрах этого архипелага бережно сохраняется наследие великого искусства и литературы: богатство Серебряного Века (предреволюционного периода русской культуры), блестящее абстрактное искусство, расцветшее в ранний советский период, несравненные произведения поэтов, пригвожденных к позорному столбу или уничтоженных в 30-е годы. Это искусство не только было сознательно исключено из официальной культуры, но и преднамеренно предано забвению. Оно выжило только благодаря немногим бесстрашным людям, добровольно взявшим на себя миссию быть хранителями этой культуры, которая иначе была бы потеряна для современного советского общества. В большинстве случаев это люди старшего поколения, сохраняющие живую, человеческую связь с прошлым и удовлетворяющие любопытство более молодого поколения, желающего знать все о своем культурном наследии. Ибо в стране, где история постоянно пишется и переписывается в угоду очередным нуждам правителей и где деятели культуры сложного противоречивого таланта изображаются как застывшие опошленные карикатуры, чтобы втиснуть их в прокрустово ложе официальной государственной культуры, традиция устной истории — не просто дополнительная помощь будущим ученым, а жизненно важный и достоверный источник познания истории развития культуры и ее преемственности.

Старая русская пословица, гласящая, что воспитание ребенка начинается с воспитания его деда, приобретает особый смысл в условиях, когда деды являются хранителями богатейшего культурного наследия, которое без них было бы утеряно.

Вдовы и сыновья таких великих поэтов, как Осип Мандельштам и Борис Пастернак, не только стремятся сохранить в людях память об этих выдающихся художниках, но и помогают во крови и плоти ощутить эпоху, в которую они жили и работали. Иногда в России вдруг совершенно неожиданно появляются добровольные хранители прошлого. Так, например, Науму Клейману, горячему молодому поклоннику великого Сергея Эйзенштейна, обязан своим существованием музей-квартира этого гения кино. Клейман был и инициатором бережного восстановления одного из фильмов Эйзенштейна по уцелевшим разрозненным фрагментам. Оригинал фильма («Бежин луг») настолько разозлил сталинских цензоров своей «идеологической ересью», что оба раза (Эйзенштейн сделал фильм дважды) все катушки с пленкой были сожжены. Как показали произведения Солженицына, такие же добровольные историки сохранили личные документы о сталинских репрессиях, память о которых партия так усердно старалась стереть, а современные подпольные барды помогают сохранить атмосферу тех лет и память о них.

Русские — поистине непревзойденная нация по части соблюдения традиции отмечать годовщины, а на частном архипелаге культуры знаменательные даты нередко служат поводом для встреч, являющихся своего рода эквивалентом литературных салонов XIX века. Я хорошо помню холодный весенний день 30 мая, когда толпы москвичей, молодых и старых, совершали ежегодное паломничество в деревню Переделкино — поселок московских писателей — на могилу Бориса Пастернака. Одним из любопытных аспектов советской системы является ситуация, когда на такого человека, как Пастернак, можно ссылаться, его можно цитировать и почитать как поэта, поскольку режиму удобно было включить столь знаменитого лирика в сферу официального искусства, одновременно лишая публичного признания такую «неудобную» особенность Пастернака-художника, как его свободный дух, позволивший Пастернаку написать «Доктор Живаго». Туристам, желающим посетить могилу поэта, всегда отказывают в этом под разными предлогами. Однако в тот день обстановка в Переделкино была настолько спокойной, что отвратительная кампания, развернутая против Пастернака в связи с его романом, и вынужденный отказ писателя принять Нобелевскую премию казались лишь далекими воспоминаниями. Прохладный ветерок овевал три высокие сосны и несколько берез, склонившихся над его могилой. Мальчишки играли на груде железобетонных панелей, оставленных рядом на открытой площадке; босоногие сельские женщины неторопливо вскапывали лопатами жирную темно-коричневую землю недалеко от кладбища; огромная черная ворона клевала что-то на только что вспаханном поле. Люди молча положили свои скромные букеты — тюльпаны, лютики, ландыши и даже одуванчики — на белый надгробный памятник, выполненный по проекту друга Пастернака скульптора Сары Лебедевой. На памятнике, прекрасном в своей строгой простоте, чистыми тонкими штрихами высечено характерное угловатое лицо и скромная надпись: «Борис Пастернак, 1890–1960». Семья Пастернака приготовила множество всяких сосудов с водой для целого потока цветов. «Этого недостаточно», — мягко упрекнул Алену Пастернак, невестку поэта, друг их семьи. «Не беспокойся, — ответила она, все равно на могиле цветы постоянно лежат грудой».

В числе пришедших почтить память поэта были женщины в мешковатых пальто и толстых серых носках, какие пожилые русские женщины любят носить в холодную погоду, и модно одетые молодые женщины в джинсах с карманами на «молнии», и молодые люди с чемоданчиками «Дипломат», в плащах западного образца. Люди приезжали из Москвы на «электричках «и около полутора километров шли пешком до могилы Пастернака. Почитатели Пастернака начали прибывать еще с утра, и их тихая процессия не иссякала до вечера. Они молча клали на могилу цветы и, постояв несколько минут, уступали место новоприбывшим. В какой-то момент один молодой человек с венком из одуванчиков на голове прочел стихи, посвященные Пастернаку, по-видимому, своего собственного сочинения, и пригласил остальных последовать его примеру. Большинство предпочитало молчать. Через несколько часов подошла группа людей, в числе которой были и профессиональные писатели; началось чтение стихов Пастернака, в том числе и стихов из романа «Доктор Живаго».

Я решил пройтись по соседнему участку кладбища, где уже в течение нескольких десятилетий разрешалось хоронить только старых большевиков. Это была одна из причин, из-за которой возникло столько споров относительно места захоронения Пастернака. На каждом памятнике были написаны не только даты рождения и смерти, как обычно, но и дата вступления в коммунистическую партию. Когда в разговоре с одним из родственников Пастернака я заметил, что Пастернак и старые большевики — несколько странное соседство, он ответил улыбаясь: «Пастернак был связующим звеном между старыми большевиками и народом».

Могила писателя и его жены расположена на пологом холме, с которого открывается вид на широкую долину, в ту весну уже вспаханную и засеянную, и за ней — на старую деревянную дачу с множеством пристроек, где Пастернак провел последние годы своей жизни. Вечером здесь собрались сыновья поэта, Женя и Леонид, их друзья, такие писатели и поэты, как Вознесенский, Евтушенко, Аксенов и многие другие, пришедшие почтить память Пастернака. В этот вечер было прочитано много стихов поэта, запрет на ряд произведений которого все еще не снят.

В обществе, в котором власти из политических соображений заставляют миллионы людей отмечать так много ставших почти ритуальными годовщин и праздников, это событие мне представляется тем более значительным, что правительство «забыло» отметить годовщину смерти Пастернака и вспомнили о ней частные лица. Мне пришло на память еще одно подобное событие, когда люди собрались в доме покойного Корнея Чуковского, талантливейшего и горячо любимого маленькими читателями детского писателя. Сам характер разговора, чтение стихов, начавшееся экспромтом, выбор стихов, непринужденный юмор беседы были освежающе свободны от ханжества и лицемерия вымученных официальных культурных мероприятий и оставляемой ими горечи. Ничего контрреволюционного в том, что говорилось в этом доме не было, однако каждый из присутствующих ощущал атмосферу чистоты и честности собравшегося здесь, в своей естественной атмосфере, общества русских интеллигентов. Это общество, возможно, потому было очень интересно само по себе, что сфера деятельности Чуковского в течение всей его жизни была чрезвычайно обширна. Он был не только гениальным автором прекрасных детских рассказов, столь же широко известных в России, как Ганс Христиан Андерсен во всем мире, но и очаровательным, острым на язык enfant terrible среди литературных критиков в период блестящего расцвета Серебряного Века русской культуры, за несколько лет до начала Первой мировой войны. Чуковского окружали такие люди, как Толстой, Блок, Горький, Бунин, Шаляпин, Маяковский, оставившие в чудесном альбоме писателя, который он вел всю свою жизнь, оригинальные и шутливо непочтительные записи. До сих пор, даже после смерти писателя, цензура не считает возможным опубликовать этот альбом. Уже в пожилом возрасте, в хрущевско-брежневский период, Чуковский выступил в защиту молодых либеральных писателей, начиная от Аксенова и Александра Галича и кончая Солженицыным, когда они попали под обстрел консерваторов.

В тот день дочь писателя, Лидия Чуковская, сама интересный литератор, собрала в доме отца необычное общество. В числе приглашенных были Лев Копелев, специалист по Брехту и немецкой культуре, который, будучи в годы войны офицером, выступал против грабежей и бесчинств, творимых Советской армией на территории Германии, за что и попал на 10 лет в лагерь, где он встретился с Солженицыным, послужив ему прототипом Рубина — одного из персонажей романа «В круге первом»; жена Копелева Раиса Орлова — очень мягкий и талантливый литературный критик, специалист по американской литературе; Веньямин Каверин — писатель, один из ведущих членов литературной группы 20-х годов «Сералионовы братья», боровшейся за независимость литературы от политики; Володя Корнилов — поэт и писатель, плотный бородатый человек средних лет, напоминающий Хэмингуэя; Наталия Ильина — известная и очень способная писательница, сатирик и журналистка; Рина Зеленая — чрезвычайно популярная комическая актриса, часто выступающая по телевидению с забавными юморесками; Клара Лозовская — преданная секретарша Чуковского, которая создала в его квартире музей и стала его хранителем, несмотря на то, что правительство не предоставило ей обычно оказываемой в подобных случаях помощи; два молодых лингвиста и критика — Эрик Ханпира и Владимир Глостер. Присутствовавшие как бы представляли три поколения русской интеллигенции, олицетворяя собой живую связь между прошлым и будущим.

Перейти на стр:
Шрифт:
Продолжить читать на другом устройстве:
QR code

Новые книги

Смотреть все
Семейные обязанности
Семейные обязанности
[Историческое фэнтези]
Сесиль #2 Приличная девица из общества должна быть скромна, тиха, удобна и богата. У меня есть только одно качество из этого списка – моё наследство, и на него точат зубы все холостяки славного
0
Любовь на год
Любовь на год
[Психология / Секс и семейная психология / Современные любовные романы / Современная проза]
НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ Она
0
Чёрный ворон и Алая роза
Чёрный ворон и Алая роза
[Проза / Современная проза / Роман]
Марго семнадцать. У неё красные волосы, вечная война с отцом и сон, который снится с детства: мальчик в венке из одуванчиков уходит к машине и не оборачивается. В марте в класс приходит новенький —
0
Леди не разваливаются
Леди не разваливаются
[Юмористическое фэнтези]
Леди Катарина Тэрн легла спать за неделю до свадьбы, а проснулась в гробу. В сосновом, что для леди само по себе оскорбление. Рядом сидел Умбер, дворецкий, с лицом, по которому было ясно, что он
0
Леди не умирают
Леди не умирают
[Юмористическое фэнтези]
Леди Катарина Тэрн дошла до Керра. Вместо свадьбы её ждёт чудо: молитвами святого отца Клеменса с осени здесь никто не умирает. Купцу всаживают нож под рёбра, а он ругается, что испортили новую шубу.
0
Однажды в эйфории
Однажды в эйфории
[Проза / Современная проза]
Гуляй, шальная Анька, иначе в этом болоте можно окончательно стухнуть! — решаю я и прогибаюсь в спине. Позади раздается странный сдавленный звук — будто кто-то резко подавился воздухом.
0
Состояние: Банкрот. Диагноз – Ты
Состояние: Банкрот. Диагноз – Ты
[Современные любовные романы / Проза / Роман]
«Не трогай мои вещи»«Какие вещи, принцесса? Шампунь за 50 рублей?»«Съезжай. Катись в свою Москву.»«С радостью. Скажи моему папе»Переписка маркером на кафеле. За зеркалом в ванной. Тайная. Злая.
0
Попаданка по приказу
Попаданка по приказу
[Любовное фэнтези / Попаданцы]
Кейт - небесный агент с дерзким характером и внушительным списком командировок в разные миры. Её работа - помогать душам завершить незаконченные дела перед переходом на тот свет. Но на этот раз она
0
Цитадель Отверженных. Ненависть моя, кровь моя
Цитадель Отверженных. Ненависть моя, кровь моя
[Любовное фэнтези / Приключения / Фэнтези]
Я поступила в Цитадель Отверженных — крепость и магическую академию, подготавливающую лучших воинов для защиты мира от угрозы. Пусть наши земли уже погрязли во тьме, опасность наступает со всех
0
Барнабас IV Кошмарный. Злодей и сад наслаждений
Барнабас IV Кошмарный. Злодей и сад наслаждений
[Эротика, Секс / Современная проза / Приключения / Фэнтези]
Зло многолико, но, когда вы думаете о чистом зле, очищенном от всех примесей и чуждых ему смыслов, выкристализованном, ставшем эталоном, вы думаете о нём.Сеньоры, прошу любить и жаловать - Барнабас
0
Душа империи. Сквозь пепел и кровь
Душа империи. Сквозь пепел и кровь
[Любовные романы / Любовное фэнтези / Историческая проза / Роман]
В мире, где тени прошлого управляют настоящим, судьба империи висит на волоске. Элайра, пленница и чужестранка, становится императрицей, но её путь к власти полон интриг и испытаний. Любовь к
0
Эскорт для Генерального
Эскорт для Генерального
[Современные любовные романы / Проза / Современная проза]
Мой босс - невероятно богат, холост и ошеломляюще сексуален. Как бы не влюбиться в такого на корпоративе. Вот только кто он - миллиардер Алишер Сафаров, а кто я! Самая обычная девушка, мечтающая
0

Самые популярные книги

Хорошая, плохая, грешная 3
Хорошая, плохая, грешная 3
[Попаданцы]
У Эвирейл Миардо нет ни единой свободной минутки на грусть и рефлексию! Да и когда? Столько дел, столько дел! Шахту выкопай, лавку открой, артефакты создай, эльфа за попу укуси... Ничего не
12
Те, кто приходит в тишине
Те, кто приходит в тишине
[Альтернативная история / Попаданцы / Самиздат / Боевая фантастика]
Редкий бой бывает похож на предыдущий. Мы учимся. На своих и на чужих ошибках. Стараемся расти над собой. Противник – тоже. Он анализирует наши ошибки, учитывает остроумные решения. То есть
10
Последняя Гадина империи
Последняя Гадина империи
[Попаданцы / Бояръ-Аниме / Русское фэнтези / Самиздат]
Пятьсот лет назад я была прославленным зельеваром, матриархом и почтенной основательницей династии. А сегодня очнулась в теле изнеженной барышни на пепелище семейной усадьбы и обнаружила, что весь
8
Петербургский врач 11
Петербургский врач 11
[Военное дело, спецслужбы / Медицина / Проза / Современная проза]
Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника. …Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари.
7
Замок над морем
Замок над морем
[Героическая фантастика / Любовное фэнтези]
Волны перемешивают гальку, жизнь перемешивает людские судьбы. Воины и рабы, дети Ардена и слуги Ириона, все равны перед вечностью. Казалось бы, все решено, расставлены фигуры и начата игра. Но
6
Измена. Я тебя (не) любил
Измена. Я тебя (не) любил
[Современные любовные романы]
— Как тебе… — слышу прерывистый голос подруги, — мой подарок в честь твоего дня рождения?По меньшей мере иду я в верном направлении. Но вот предчувствие не из лучших. Голос Светы перемешивается со
6
Наследник $$$ уровня Х
Наследник $$$ уровня Х
[Попаданцы / Книги про волшебников / Городское фэнтези / Самиздат]
Надо судить человека, прежде чем полюбил его, ибо, полюбив, уже не судят.
4
Тени сумрака
Тени сумрака
[Альтернативная история / Попаданцы / Боевая фантастика / Самиздат]
Один известный драматург сказал: вся жизнь – театр. А у Егора вся жизнь сплошное приключение. Вроде и не собирался ни с кем воевать, даже ссоры не искал, а неожиданно для себя вдруг нарвался на
4
Оружейникъ. 1866
Оружейникъ. 1866
[Попаданцы / Альтернативная история / Самиздат]
Умереть в шестьдесят шесть, заслонив собой молодого стажёра, — достойный финал для оружейника. Очнуться в теле семнадцатилетнего подручного на Тульском оружейном заводе в 1866 году — уже второй
4
Ревизор: возвращение в СССР 65
Ревизор: возвращение в СССР 65
[Самиздат / Попаданцы / Альтернативная история]
Продолжение приключений московского аудитора, попавшего из нашего времени в 1971 год. Павел Ивлев буквально завален работой по уши, но его все устраивает. Ведь он видит, как понемножку, но его усилия
4
Без страха и упрёка 7
Без страха и упрёка 7
[Альтернативная история / Попаданцы]
Алексей Штурмин достиг многого, но настоящее восхождение на вершины власти только начинается.
4
Граф поневоле. Книга вторая
Граф поневоле. Книга вторая
[Юмористическая фантастика / Альтернативная история / Попаданцы / Самиздат]
Умереть от пули киллера — обидно. Очнуться в 1827 году — странно. Обнаружить, что я теперь двадцатилетний граф, а моё имение разорено, — перебор. Хотя… Жив, молод, с титулом — уже хорошо. С
4

Самые комментируемые

Замок над морем
Замок над морем
[Героическая фантастика / Любовное фэнтези]
Волны перемешивают гальку, жизнь перемешивает людские судьбы. Воины и рабы, дети Ардена и слуги Ириона, все равны перед вечностью. Казалось бы, все решено, расставлены фигуры и начата игра. Но
6
Семья для брошенки. Вторая жизнь с нуля
Семья для брошенки. Вторая жизнь с нуля
[Любовная фантастика / Самиздат / Попаданцы]
Семь лет унижений, презрения и пустой постели. Герцог Дрейк Ашфорд объявил свою истинную жену бракованной и отправил в ссылку на Ольцег — умирать среди таких же «ненужных». Он думал, что сломал
22
Отбор невест, или Три орешка для темного
Отбор невест, или Три орешка для темного
[Любовная фантастика]
Каждая приличная драконица должна пройти отбор невест, иначе внукам у камина будет нечего рассказать. Так говорила моя маменька, а ей можно верить — за ее спиной аж четыре таких отбора! Так что я
14
Печать Забытой Эпохи
Печать Забытой Эпохи
[Любовная фантастика / Попаданцы]
— Скажи спасибо, что не оставил босой на улице, Верадель. Забирай свои проклятые северные руины и убирайся, — самодовольно бросил мне бывший муж, швырнув на стол бумаги о разводе. Он думал, что
25
Кодекс Магических Зверей XI
Кодекс Магических Зверей XI
[РеалРПГ (RealRPG) / Попаданцы / Городское фэнтези]
Десятки лет спасения жизней и смерть на полу собственной ветеринарной клиники. Только вместо небытия — пробуждение в теле юнца, чья лавка «целителя чудовищ» на грани полного развала. Вот только у
2
Хозяйка Тиховодья. Развод на краю болот
Хозяйка Тиховодья. Развод на краю болот
[Любовное фэнтези / Попаданцы]
- Двадцать четыре года, Веста. Наследника нет. Подпиши, и получишь Тиховодье. - А где это? - На краю Хляби. Тихо, сыро, никого. Утром я собирала клюкву в Мещёре и шагнула в болотное окно. Очнулась в
13
Шахматистка. Выжить на Арене Смерти
Шахматистка. Выжить на Арене Смерти
[Любовное фэнтези / Попаданцы / Книги про волшебников / Самиздат]
Кто-то попадает в имбовых персов: Избранных, Тёмных властелинов и прочих крутых ребят. А я попала в тело бездарной адептки магической академии. Как она сюда поступила-то, без грамма магии? Неважно,
14
Пулеметчик Федя
Пулеметчик Федя
[Альтернативная история / Юмористическая фантастика / Попаданцы / Самиздат]
Пулеметчик — это не звание, это диагноз. Тридцать пять лет, пулемёт «Печенег», рукавица прилипла к раскалённому кожуху — и здравствуйте: июнь сорок первого, чужие двадцать два года, чужие руки,
10
Диагноз
Диагноз
[Самиздат / Детективная фантастика / Городское фэнтези / Юмористическая фантастика]
Некромантия в нашем мире давно стала такой же частью жизни, как радио, кино, телефоны и аэропланы. Но разве могла я подумать, что однажды приду наниматься на службу к лучшему некроманту столицы! Он —
18
Ведьма и Экзорцист. Второй шанс на жизнь
Ведьма и Экзорцист. Второй шанс на жизнь
[Детективы / Триллер / Любовное фэнтези / Фэнтези]
Приказ ясен: отравить Дерека вель Гранна. Последствия – костёр и пепел. Белладонна уже прошла этот круг, сгорела и получила второй шанс. Теперь она знает, что приказ – лишь верхушка заговора, в
4
Последняя Гадина империи
Последняя Гадина империи
[Попаданцы / Бояръ-Аниме / Русское фэнтези / Самиздат]
Пятьсот лет назад я была прославленным зельеваром, матриархом и почтенной основательницей династии. А сегодня очнулась в теле изнеженной барышни на пепелище семейной усадьбы и обнаружила, что весь
8
Железный характер Кристианы Морли
Железный характер Кристианы Морли
[Любовная фантастика / Попаданцы / Классическое фэнтези]
Удар копытом лошади рушит блестящие перспективы дебютантки. По мнению общества, хромота испортила не только плавную поступь девицы, но и характер! Это ж надо умудриться — вместо монастыря или
38

Прямо сейчас читают

Бремя престола. Восшествие Елизаветы II и рождение новой монархии
Бремя престола. Восшествие Елизаветы II и рождение новой монархии
[Исторические приключения / Биографии и Мемуары / Документалистика]
Вторая мировая война позади, однако для королевской семьи наступают самые темные времена. Страна разорена, Георг VI тяжело болен, а на политической арене разворачивается жестокая борьба. В этот
0
Пышка в разводе. Пончик будет дуться!
Пышка в разводе. Пончик будет дуться!
[Современные любовные романы / Самиздат]
Меня зовут Лариса. Мне тридцать пять, и я юрист по бракоразводным процессам, пышечка с характером и женщина, которая умеет оставлять бывших мужей без квартир, машин и иллюзий. Однажды я поехала в
0
Дело Гамлета. Диалог глухих
Дело Гамлета. Диалог глухих
[Критика / Литературоведение]
Анна Каренина или Пьер Безухов у каждого читателя свои, и это замечательно!.. Но возникает вопрос: а какие они на самом деле? Французский литературовед и философ Пьер Байяр, предпринявший новое
0
Бестия. Бесстыжая для владыки
Бестия. Бесстыжая для владыки
[Любовная фантастика]
Лилиан — отродье бестии, потомок древних сидов, чья кровь дарует ей нечеловеческую красоту и страсть, но обрекает на страх и гонения. Похищенная колдуном Троем и скованная проклятым кольцом, она
3
Бедовая невеста, или Ведьма дракону (не) пара
Бедовая невеста, или Ведьма дракону (не) пара
[Любовная фантастика / Самиздат]
Матушка потребовала от Джейн Вейр молчать, улыбаться и кивать, пока лорд Трэйм оценивает её как товар на брачном рынке. Джейн вместо этого надела мужской костюм, сшитый из штор, и вышагнула на бал в
0
Чисто Питерская Хтонь
Чисто Питерская Хтонь
[Самиздат / Городское фэнтези]
Петербург застревает в нескончаемой зиме, и даже хранительницы традиций – чухонские ведьмы – не знают причину. На глазах у беспомощных одаренных город превращается в безлюдную пустошь, где царит
0
Натюрморт с селедкой и без
Натюрморт с селедкой и без
[Современная проза / Магический реализм / Новелла]
«Моя задача не объяснять действительность, а описывать ее, как она есть», – уверяет автор. Поверишь, начнешь читать – и сам не заметишь, как из реального мира тебя перенесет в вымысел, в зазеркалье.
0
Невеста по ошибке, или Попаданка для лорда-дракона
Невеста по ошибке, или Попаданка для лорда-дракона
[Любовная фантастика / Попаданцы / Классическое фэнтези]
Заснула за отчётом — очнулась невестой дракона. Обычная история, правда? Лорд Кайрен Ашфрост красив, холоден и смотрит на меня так, будто я — ещё одна строка в его списке проблем. На замке лежит
2
Дефицит. Как в СССР доставали то, что невозможно было достать
Дефицит. Как в СССР доставали то, что невозможно было достать
[Публицистика / История]
Сборник историй великих российских артистов, режиссеров и актеров об интереснейшем явлении в истории СССР — дефиците. Эта книга не только о том, на какие ухищрения шли люди, чтобы раздобыть самое
1
Бог вогню. Том 1. В Санто Антоніо
Бог вогню. Том 1. В Санто Антоніо
[Приключения про индейцев]
«Хочемо розповісти в цій повісти про надзвичайну пригоду, що сталася в перших роках другої половини нашого століття з молодим українським хлопцем, закинутим подіями Другої світової війни в глуху
1
Подруга дочери. Летнее наваждение
Подруга дочери. Летнее наваждение
[Короткие любовные романы / Самиздат]
— Я знаю, — перебиваю резко. — Про Инну. Про разницу в возрасте. Знаю, кто я и кто вы. Знаю все причины, почему это... невозможно. Безумно. Опасно. Но я не могу перестать думать о вас. Не могу
0
Во власти чувств. Как они рождаются и как взять их под контроль
Во власти чувств. Как они рождаются и как взять их под контроль
[Психология]
Чувства окружающих скрыты от нас, если только люди не решат ими поделиться. А порой мы игнорируем и собственные и очень удивляемся, когда наконец их опознаем. Чувства могут быть настоящей загадкой. А
0