Время от времени либерально настроенные представители советской интеллигенции уверяли меня, что русофилы пользуются негласным покровительством лиц, занимающих крупные посты в аппарате Коммунистической партии, КГБ, армии и комсомоле. Среди этих покровителей есть горячие поборники лозунга «Россия прежде всего», в том числе неосталинисты и антисемиты, но есть и другие — испытывающие смутное славянское, с правой окраской, недоверие к Западу и разрядке и страстно стремящиеся к прославлению таинственной души России. Доказательством такой симпатии и покровительства со стороны официальных лиц является тот факт, что два консервативных молодежных ежемесячных журнала — «Молодая гвардия» и «Наш современник» — стали известны как органы правых русских националистов, рупор тех, кто поет дифирамбы русской деревне, мечтает о возрождении неосталинизма, идеализирует русские военные победы и восхваляет «величие и возвышенность русской души». Один советский журналист рассказал мне, что после того, как Хрущев разоблачил Сталина, «армии настоятельно потребовалось нечто, могущее послужить идеологическим заменителем для воспитания молодых солдат, и призыв к русской патриотической гордости оказался хорошей альтернативой», правда, только в РСФСР, так как в любой другой республике это вызвало бы недовольство национального меньшинства. При прежнем лидере комсомола Сергее Павлове, непоколебимом консерваторе, в середине 60-х годов были организованы под эгидой комсомола клубы «Родина», в которых молодежь изучала историю дореволюционной России. Считалось, что это послужит противоядием от влияния на молодых западной культуры и поможет заполнить идеологический вакуум, образовавшийся при Хрущеве.
Лишь после того, как однажды мне довелось побеседовать с низеньким старым швейцаром гостиницы «69-ая параллель» в Мурманске, я понял, насколько патриотизм простого русского человека, его ощущение кровного родства со своей землей отличается от патриотизма американцев или англичан. Старику было так приятно, что я, американец, умею говорить по-русски, что он пустился в разглагольствования о красоте и богатстве русского языка и стал объяснять мне, что и это богатство языка, и сила русской нации — порождение особых свойств русской земли. Дружески держа меня за руки своими слабыми старческими руками и радуясь моему вниманию, он поведал мне мистическую историю о древнем мудреце, который советовал русским пожевать щепотку доброй русской землицы и проглотить ее, чтобы пропитаться соками этой земли, которая и является источником русского характера, русской силы и русской культуры. Позднее, читая славянофильские писания, полные той же страсти, я вспоминал старичка-швейцара. Кое-что на эту же тему рассказал мне мой приятель, дипломат из Западной Германии. Речь шла о пасхальной службе в православной церкви на Ленинских горах, куда моего собеседника повел его русский знакомый — член партии. Внутрь церкви они не вошли, а остались стоять вместе с толпой снаружи, наблюдая за полуночной процессией священников и верующих. «Посмотрите на это! — возбужденно сказал дипломату русский. — Я коммунист, неверующий, но как приятно видеть, что наши старые русские обычаи живы и возвращаются».
Наиболее невинное проявление этих настроений — помешательство на коллекционировании и развешивании религиозных икон и погоня за предметами царской старины. Все это стало хобби у людей, занимающих самое высокое положение, — от писателей и генералов до министров. «В начале 60-х, при Хрущеве, на погоню за такими антикварными вещами смотрели косо, — сказала жена моего знакомого журналиста, показав мне красивый комод эпохи Александра и шкаф, относящийся ко временам другого царя. — О том, чтобы купить подобные вещи, тогда нечего было и думать. Но ситуация изменилась, и теперь этим увлекаются самые разные люди».
Парадоксально, что именно Сталин, грузин по происхождению, но великоросс по своей ментальности, узаконил обращение к русскому прошлому. В течение первых пятнадцати лет после большевистской революции русские националистические чувства подавлялись, но потом Сталин начал поощрять возрождение героики царской России — появились фильмы, прославляющие Петра Великого, Ивана Грозного и героические битвы Александра Невского против немецких рыцарей (эти темы актуальны и до сих лор). При Сталине на военную форму вернулись погоны; он восстановил воинские звания и знаки различия царской армии; не скупясь, расточал он похвалы великороссам, отмечая их ведущую роль в войне против Гитлера; из фондов, предназначенных для послевоенной реконструкции, он ассигновал большие суммы на реставрацию сокровищ Эрмитажа и великолепных царских дворцов. После смерти Сталина советская политика в отношении русского населения характеризовалась то приливами, то отливами и отличалась двойственностью. Росло почитание (сохраняющееся и поныне) классической музыки, литературы и балета XIX века, возводились памятники в честь таких чисто русских побед, как победа фельдмаршала Кутузова над Наполеоном, реставрировали несколько крупных храмов и церквей, снося при этом тысячи других архитектурных памятников, и историю по-прежнему писали по старым коммунистическим канонам. Иногда, если официальная поддержка русского национализма ослабевала, бурные националистические чувства начинала проявлять интеллигенция. Примечательный в этом отношении случай произошел в 1973 г. Появились слухи, что Кремль, следуя плану превращения Москвы в «образцовый коммунистический город», собирался утвердить проект реконструкции центра Москвы, предусматривающий снос таких ее архитектурных символов, как старинное здание городской думы (позже — исторического музея) около Красной Площади, здание созданного Станиславским Московского Художественного театра, здание Малого театра (XVIII век) — рядом с Большим театром. Некоторые из наиболее известных в стране ученых, художников, музыкантов и других представителей интеллигенции объединились, чтобы выразить свой протест, и им удалось блокировать этот проект. До этого, в середине 60-х годов, студенты археологического факультета Московского государственного университета ринулись в провинциальные города Севера России, чтобы спасти от сноса некоторые старинные церкви и добиться их отнесения к категории охраняемых исторических памятников первостепенного значения. И студентам это удалось. В те же годы такие музыкальные коллективы, как Русская республиканская академическая хоровая капелла под управлением Александра Юрлова или ансамбль «Мадригал», созданный композитором Андреем Волконским, возродили исполнение церковных песен и кантат. Другие композиторы начали создавать новые произведения по старым религиозным мотивам. Многие из моих знакомых писателей, художников и людей других интеллигентных профессий странствовали по России, осматривая монастыри, развалины церквей, отправлялись в дальние деревни и собирали там предметы старого русского быта, начиная от икон и книг, написанных на церковнославянском языке, и кончая старинной посудой, деревянной утварью и орудиями сельского хозяйства. Страсть к собиранию икон вызвала огромное повышение цен на них. За последнее десятилетие на черном рынке резко подскочили и цены на такие книги, как труды русских религиозных философов начала XX века Николая Бердяева и Павла Флоре нского, не только противоречившие марксизму, но и призывавшие к радикальному обновлению общественной жизни на основе веры — темы, с новой силой зазвучавшие в творчестве Солженицына.
Эту ностальгию по русской старине сумел уловить поэт Иосиф Бродский, выразивший ее в прекрасном стихотворении «Остановка в пустыне»:
Из этих старых запахов самый незабываемый — запах воскурений в православной церкви во время службы, и православию принадлежит главенствующая роль в возрождении русского национализма. В течение веков на церковь была возложена особая миссия — быть на страже русской культуры. Иностранцу, привыкшему видеть в Советском Союзе страну воинствующих атеистов, трудно представить себе, какой притягательной силой обладает служба в православной церкви по большим праздникам, например, в пасху. Я был удивлен, когда увидел, что около старых соборов толпятся в основном молодые люди — лет около двадцати, — стремящиеся хоть краем глаза заглянуть внутрь и посмотреть на все это великолепие. Но тот, кто знает Россию, понимает, что церкви представляют собой жемчужину русского искусства.
Однажды в страстную субботу мы с Энн оказались во Владимире в тысячной толпе, увлекавшей нас к собору. Владимир когда-то, в средние века, был столицей России, теперь же это провинциальный город с величественным, украшенным каменной резьбой Успенским собором — зданием XII века, безмятежным под своими красивейшими куполами и ритмично повторяющимися круглыми арками. Мы ехали во Владимир на машине; дорога шла по ровной местности, через едва начавшие зеленеть поля, простирающиеся к востоку от Москвы. Мы остановились у придорожного деревенского дома и стали наблюдать, как крестьянка, энергично работая сильными руками, месила тесто для традиционного пасхального кулича. Она уже сделала пасху, жирную вкусную смесь из сладкого творога, масла и изюма и покрасила пасхальные яйца в яркий желтовато-коричневый цвет, сварив их в воде с луковой шелухой. Позднее мы видели, как старушки приносят эту праздничную еду в собор для освящения. При мерцающем свете свечей они раскладывают свои куличи и пасхи на длинном узком столе и украшают каждое блюдо цветами. Согласно пасхальному ритуалу, принятому в православной церкви, русские встречают пасху всенощной: эта церковная служба начинается в субботнюю полночь и длится несколько часов. Во Владимире местные власти организовали в это время в парке недалеко от старого каменного собора танцы на открытом воздухе явно с целью отвлечь молодежь. Но эта мера подействовала только временно. К 11.30 танцы кончились, и три-четыре тысячи молодых людей направились к собору, но, не дойдя до него, натолкнулись на кордон милиции и дружинников, не пропускавших их дальше. А внутри, где находились и мы, происходила церемония Христова Воскресения, придавшая собору какое-то таинственное мистическое очарование. Собор сиял: лес свечей освещал бесчисленные иконы в золотых и серебряных окладах, зацелованные верующими. Бородатые попы в золоченых ризах размахивали кадилами или расхаживали среди прихожан, держа в руках библию, богато украшенную жемчугом и драгоценными камнями. Монотонность литургии и меланхолические, неземные голоса хора, раздававшиеся где-то высоко, под куполом собора, производили гипнотическое действие. Прихожане вытягивали шеи, чтобы рассмотреть хор и взглянуть на резной иконостас в стиле барокко или всемирно известные фрески Андрея Рублева. Это было истинно русское зрелище, проникнутое чисто восточным, византийским стремлением сделать ритуал красивым, величественным, чтобы настроить мысли на религиозный лад, в отличие от западной протестантской церкви, взывающей к совести каждого отдельного человека. Скамей в соборе не было, и его заполняли сотни прихожан, которые, стоя, терпеливо смотрели, ждали, слушали в течение двух или трех часов. По мере приближения кульминационного момента в церкви стало так тесно, что я не мог ни пошевельнуться, ни продвинуться хотя бы на несколько сантиметров. И все же было что-то успокаивающее в этом присутствии множества людей, в завораживающем бормотании священников, нараспев читающих молитвы, и в тихом потрескивании восковых свечей, горящих перед иконами. Свечи усиливали объединяющее воздействие службы. Люди покупали их у входа в церковь и затем передавали вперед, дотрагиваясь до плеча стоявших перед ними, и свеча переходила из рук в руки; одновременно топотом передавалось указание стоящего далеко от иконостаса владельца свечи, перед какой именно иконой он хочет ее зажечь.
Когда священники в сопровождении верующих, все со свечами в руках, вышли из собора, чтобы трижды обойти вокруг него, что должно было символизировать поиски тела господня, молодежь, стоявшая снаружи, пришла в чрезвычайно сильное волнение. Когда же процессия вернулась в собор, чтобы отпраздновать Христово Воскресение, несколько сот молодых людей прорвали милицейский заслон. Формально цель милицейских кордонов сводилась к защите верующих от хулиганских выходок молодежи, но было совершенно очевидно, что на милицию возложена и другая задача — предотвратить нежелательное увлечение молодежи очарованием религиозной церемонии. Когда цепь милиции была прорвана, я услышал, как две старушки ворчали, что молодые разобьют иконы или будут насмехаться над прихожанами. Но я увидел другое: молодые люди, которым удалось попасть внутрь, вели себя спокойно, были преисполнены уважения к происходящему и — главное — любопытства. Некоторые проталкивались в толпу молящихся, чтобы рассмотреть священников и иконостас, полюбоваться пятиярусным иконостасом алтаря или послушать хор. У одного-двух были магнитофоны, и они хотели записать службу, представлявшую собой гораздо более красочное зрелище, чем любое из предлагаемых советской действительностью. Позднее я услышал, как офицер милиции спрашивал у худенькой девушки-блондинки, раскрасневшейся от возбуждения, когда она выходила из собора с зажженной свечой в руках: «Зачем вам понадобилось туда идти?». «Мне хотелось посмотреть, — отвечала она уверенно, без всякого испуга. — Это было так интересно, так красиво».
Я не раз наблюдал подобные сцены и пришел к выводу, что если бы простым людям дали возможность делать, что они хотят, они откликнулись бы на призыв Солженицына вернуться в лоно церкви. Ее величие, торжественность ее церемоний, создаваемая ею общность чувств находят отклик в русской душе.
Во Владимире, как и повсюду, постоянные прихожане это, в основном (на 70–80 %), пожилые женщины. Правда, один человек средних лет, верующий, но не посещающий церковь, с улыбкой заметил: «Создается впечатление, что когда одно поколение старушек умирает, следующее уже готово занять их место». Во время будничных церковных служб я видел среди прихожан немало мужчин и женщин среднего возраста, иногда даже военных, а порой и молодых людей. В руках у них были молитвенники, они зажигали свечи и крестились; я уж не говорю о постоянном потоке молодых людей, приходящих в церковь из любопытства. Однако из-за давления сверху и контроля со стороны властей советским людям в возрасте от 20 до 50 лет, особенно тем, кто лелеет какие бы то ни было честолюбивые замыслы, до сих пор опасно появляться в церкви. Старушки пользуются в этом отношении явно большей свободой, так как власти не обращают на них внимания. Тем не менее, в последние годы стало наблюдаться некоторое возрождение религиозных чувств у людей среднего и молодого поколения. Такая авторитетная газета, как «Правда», в длинной статье, опубликованной в 1974 г., сетовала по поводу того, что у юношей и девушек «значительно возрос» интерес к религии при все более широком распространении идеологического равнодушия. В других советских периодических изданиях, вроде журнала «Наука и религия», иногда проскальзывает информация о том, что в последние годы не менее половины всех новобрачных в некоторых районах, включая Москву, венчаются в церкви, а более половины всех новорожденных подвергается крещению. Обряд крещения — постоянная мишень для нападок партийной прессы. Для борьбы с этим явлением власти придумали способ заставить родителей младенца опасаться такого шага: священников обязали требовать от родителей предъявления паспортов. Однако мне говорили, что это требование можно обойти, если уехать в другой город и одолжить у кого-нибудь документы.
Вы можете столкнуться с самыми разнообразными эпизодическими проявлениями тайного интереса к церкви и религии: гид Интуриста просит американского бизнесмена раздобыть ему библию; русский священник признается западному пастору, что у него не хватает времени на беседу с молодежью, потому что он очень занят — у него по тысяче крещений в год; молодая женщина подробно расспрашивает туриста — католического священника — о принципах его веры и выражает свое восхищение услышанным; молодой инженер вешает в своей комнате, в углу, как положено у верующих, икону и цитирует священное писание. Периодически в коммунистической печати появляются статьи с осуждением членов партии или комсомольцев за их участие в свадебных, похоронных или других религиозных церемониях. В 1973 г. газета «Правда Украины» сообщила, что пока некий партийный деятель читал лекцию об атеизме, его жена и теща понесли крестить его детей. Некоторые сенсационные происшествия удалось замять. Один писатель рассказал мне, что когда в 1972 г. умерла Алла Тарасова, ведущая актриса Московского Художественного театра, до своей смерти в течение 19 лет состоявшая в партии и бывшая депутатом Верховного Совета, партийное руководство было шокировано тем, что она оставила завещание с требованием похоронить ее по религиозному обряду, и муж, крупный чин КГБ, выполнил ее волю. От того же писателя я узнал, что ныне покойный Иван Петровский, 22 года занимавший пост ректора Московского государственного университета, также в течение многих лет тайно исповедовал христианскую веру.
Однажды, увидев, что высокообразованная женщина лет 45, специалист по электронно-вычислительным машинам, носит крестик, я спросил ее, верит ли она в бога. Она взглянула на свой крестик, смущенно улыбнулась и попыталась уклониться от прямого ответа. «Это армянский крестик, в церковь я не хожу, — сказала она, — я не люблю толпу». «Я понимаю, в церковь ходить вы не можете — это слишком большой риск, — сказал я. — Но я спрашиваю, веруете ли вы?». Мы сидели в ее московской квартире; кроме членов ее семьи, в доме никого не было, и все же она не решалась ответить. Наконец, она призналась: «Да, если говорить о вере в Нечто (она возвела очи горé), а не о посещении церкви, то в этом смысле я — верующая, но библии у меня нет. Недавно мне удалось достать четыре евангелия в маленьких книжках». Она встала и из-под сиденья туго набитого кресла вытащила четыре малюсенькие, не более спичечной коробки, книжечки. «Я понемногу читаю их и считаю, что они мне помогают, — сказала она. — Иногда я читаю их своим детям».
— Многие ли ученые вашего возраста и с вашим уровнем образования верят так, как вы? — спросил я.
— Многие, — кивнула она. — Как и я, в церковь они не ходят, но они веруют.
— Почему? — спросил я.
— В основном, потому, что они чувствуют разочарование пустотой нашей жизни здесь, пустотой современной жизни. Религия дает что-то, за что можно держаться. Я чувствую именно так.
Владимир Осипов, славянофил-диссидент, писал, что некоторые представители интеллигенции среднего поколения обратились в последние годы к религии вследствие идеологической пустоты, образовавшейся в результате кампании десталинизации, проводившейся Хрущевым в конце 50-х и начале 60-х годов. «Все мы, впоследствии ставшие еретиками, в ранней юности были сталинистами», — писал Осипов. Без Сталина, по его словам, они почувствовали себя потерянными. Мне трудно судить, насколько широко разделяют люди взгляды Осипова или упомянутой мной женщины-ученого, однако я не думаю, что среди научных работников так уж много новообращенных, пусть даже и не слишком соблюдающих религиозные обряды. Большинство из тех, с кем я беседовал, обратило свои взоры на православную церковь как на хранилище русской культуры, как на связующее звено с прошлым, наследия которого они были насильственно лишены.
Весьма любопытны отношения между церковью и партией. Жестоко преследуемая в 20-е и 30-е годы, вновь вызванная к жизни Сталиным в годы Второй мировой войны с целью возрождения русского патриотизма, а затем сурово подавляемая Хрущевым православная церковь пошла на нелегкое соглашение с правительством Брежнева. В течение всей русской истории отцы православной церкви способствовали укреплению светской власти, поскольку учили свою паству подчиняться государству; то же происходит и в настоящее время. Патриарх Пимен и другие духовные лица в России произносят обязательные проповеди, прославляющие советскую политику внутри страны и за рубежом. Церковь жертвует миллионы рублей в Советский комитет защиты мира и на другие коммунистические мероприятия. Эта тактика помогла церкви сохранить свое существование и привлечь 30 млн. верующих, что вдвое превышает число членов коммунистической партии в стране; однако эти цифры не показательны, так как условия церкви ставит партия, а не наоборот (другие, менее значительные церкви, например, римско-католическая церковь в Литве или баптистские общины в различных районах страны гораздо более активно боролись за самоутверждение и потому подверглись гораздо большим репрессиям).
Партия молчаливо признает, что православие — важный элемент в тщательно подбираемой идеологической смеси, обеспечивающей лояльность граждан, а значит, и единство Советского Союза, что это — жизненно важный элемент русского национализма. Однако на церковь накладывается масса ограничений: священникам разрешается проводить канонические богослужения, но запрещается читать проповеди или вербовать прозелитов; в новых городах церквей не строят; в некоторых старых районах, например, на Западной Украине, существующие церкви сносят; священника, откровенно высказывающего свои взгляды, лишают сана или наказывают; священнослужителей не хватает. Ректор Загорской духовой семинарии рассказал нашей группе иностранных корреспондентов, что в стране имеется четыре православные семинарии, насчитывающие тысячу будущих священнослужителей, и что каждый год конкурс в этих учебных заведениях достигает четырех человек на место, но власти не соглашаются на увеличение количества мест. Диссидентов типа Солженицына до глубины души возмущает такое приспособленчество церкви и помыкание ею со стороны партии. В 1972 г. Солженицын послал патриарху Пимену полное упреков письмо, в котором он обвинял церковь в том, что она бросила свою паству на произвол судьбы и допускает снос божьих храмов или их разрушение от небрежения, что церковь стала послушным орудием в руках атеистического государства. Некоторые священники, лишенные сана за отказ подчиниться указаниям партии, основали «подпольные монастыри» для наиболее ортодоксальных верующих. Об этом рассказал мне один западный священнослужитель, у которого были тесные связи среди русских. По его словам, один такой монастырь состоял целиком из ученых.
Священники, имеющие приход, очень редко осмеливаются занять решительную, воинствующую позицию. Тем не менее встречаются и такие. Во время моего пребывания в Москве самым поразительным примером в этом отношении был «проповедник» Дмитрий Дубко — маленький, лысый поп, лет за пятьдесят. В 1948 г. он был арестован как автор поэтических произведений религиозного содержания и 8 лет провел в сталинских лагерях. Позднее он стал духовником Солженицына. В начале 1974 г. Дмитрий Дубко организовал несколько сенсационных вечеров весьма откровенных вопросов и ответов. Вечера происходили в маленькой старой церкви Святого Николая в Москве. Воскресными вечерами в церковь набивалось по 500–600 человек, среди которых было много представителей интеллигенции и молодежи. Людей привлекали откровенные, без недомолвок, проповеди Дубко, его нравственный подход к проблеме «как жить» и его толкование статуса христианства в Советском Союзе. Нередко от смелости высказываний проповедника у слушателей просто дух захватывало. Помню, как я сам не мог поверить, что нахожусь в Москве, когда, с трудом протиснувшись в скрипучую дверь церкви, услышал яростные нападки Дубко на атеизм. Без обычных околичностей он заявил, что Россия пережила моральный и духовный упадок за полстолетия власти Советов. Пришла пора, как сказал он, выступить за возрождение христианства. Он рассказал простые истории об обращении заблудших, напомнил, как мужественно вели себя верующие в лагерях, и осудил «вмешательство безбожников во внутренние дела церкви». Наконец, однажды он выдвинул такое обвинение: во все слои духовенства и в окружение патриарха просочилось так много осведомителей, что стоит ему только вздохнуть, как это слышат «органы» («органами» в России принято называть КГБ). Люди выходили из церкви, думая о том, как долго будут власти это терпеть и допускать. После десятого такого вечера власти вмешались. Отца Димитрия заставили замолчать, извиниться перед патриархом и отправили в дальний сельский приход. Это дело вызвало за границей большой шум, который, вероятно, только и спас священника от более строгого наказания.
Многих религиозно настроенных славянофилов-диссидентов ждала более суровая участь. Задолго до высылки Солженицына власти разогнали группу реакционных, воинствующих правых славянофилов-антисоветчиков. Эта организация называла себя Всероссийским социал-христианским союзом освобождения народа. Писания этой группы, распространявшиеся в конце 60-х годов в Ленинграде, Томске, Иркутске и других городах, носили не только славянофильский, но и антисемитский и неофашистский характер. Как рассказывали мои русские приятели, некоторых из этой группы подозревали в том, что они записывают номера машин видных партийных деятелей и поговаривают об актах насилия. В 1968 г. более двадцати человек из этой группы тайно осудили и дали им большие сроки. В 1971 г. другая подпольная группа выпустила анонимный «Манифест русских патриотов», в котором отвергала марксизм, призывала к возрождению государства, основанного на православии, проповедовала крайний русский национализм и расовое превосходство русских. В последнем славянофилы этой группы расходились с Солженицыным, разделяя, однако, его точку зрения на необходимость авторитарной власти, что является общим для всего правого направления в России. Если члены этой анонимной группы и были арестованы и осуждены, то во всяком случае об этом ничего не известно. Однако писатель-славянофил и пацифист Владимир Осипов, широкоплечий человек с квадратным подбородком, выпустивший серию подпольных изданий типа журналов «Вече» или «Земля», подвергался непрерывным преследованиям, несмотря на его заявления о том, что он не выступает против существующего режима. В 1961 г. Осипов был отправлен на семь лет в Сибирь, а затем, после ссылки с запрещением проживать в Москве, в 1975 г. снова арестован и приговорен к восьми годам лагеря строгого режима за распространение своих журналов на Западе.
В конце 1974 г. несколько последователей Солженицына в сотрудничестве с ним подготовили и выпустили на Западе книгу под названием «Из-под глыб». Это сборник очерков, посвященных анализу моральной деградации советского общества и написанных с позиций религии, отказа от марксизма и возврата к идеям Бердяева и других русских религиозных философов начала XX века! Одной из совершенно очевидных целей сборника было спровоцировать советскую интеллигенцию на обсуждение взглядов русофилов. Еще до выхода этой книги двоих из авторов Вадима Борисова, специалиста по истории церкви, и Евгения Барабанова — историка искусства (обоим было немногим более тридцати) — уволили с работы, а Борисову, кроме того, не разрешили защищать кандидатскую диссертацию. Еще одного автора, Игоря Шафаревича, человека лет пятидесяти с небольшим, очевидно, спасло его положение всемирно известного математика и члена-корреспондента Академии Наук СССР, однако мне рассказывали, что предпринимались неоднократные попытки лишить его занимаемой им должности в Московском университете.
До сих пор задача советских властей состояла не столько в том, чтобы бороться с воинствующими диссидентами-русофилами, сколько в контроле над более широким и аморфным возрождающимся русским национализмом и интересом к религии в советском обществе. Сторожевые псы культуры время от времени обрушивали свой гнев на писателей — за их чрезмерный интерес к прошлому; на художников-иллюстраторов книг — за идеализацию крестьянской жизни до революции; на музыкантов — за слишком активное возрождение старой церковной музыки. Но в самой партии, по-видимому, не существовало единства мнений о том, как добиться необходимого равновесия; это объяснялось тем, что некоторые члены партийного аппарата сами находились под влиянием русофилов. В конце 1972 г., например, глава всесильного Отдела агитации и пропаганды при ЦК КПСС Александр Яковлев выступил с большой статьей, в которой он осудил ряд журналов и некоторых писателей, окружающих романтическим ореолом прошлое России, прославляющих патриархальную сельскую жизнь и выражающих излишнее почтение к старым церквям и историческим памятникам. Его статья, по-видимому, свидетельствовала о том, что партия готовится немного поумерить великорусский национализм, но несколько месяцев спустя Яковлева без лишнего шума сместили и перевели на дипломатическую работу за рубежом. От русских интеллектуалов я слышал, что в высоких партийных кругах велись закулисные споры о том, следует ли публиковать статью Яковлева. По сведениям некоторых из этих людей, кто-то «на самом верху», в самом узком кругу не одобрил точку зрения Яковлева и встал на защиту возрождающегося русского национализма.
XVIII. ДИССИДЕНТСТВО
Современная технология репрессий
На фоне сенсационных событий, связанных с внезапной высылкой Александра Солженицына в начале 1974 г., прошел незамеченным тот необычный факт, что за короткое время три ведущих диссидента Советского Союза начали дискуссию о будущем своей страны. Для государства, в течение полувека лишенного настоящих политических дискуссий, это было выдающимся событием. Для Запада же оно прошло почти незамеченным, так как там на протяжении длительного времени без разбора сваливали в одну кучу всех диссидентов. Однако эти три человека из 250-миллионного населения страны — Солженицын, классический славянофил-моралист, Андрей Сахаров, ученый-либерал XX века, и Рой Медведев, реформистски настроенный историк-марксист, — отважились публично посягнуть на присвоенную коммунистической партией монополию на социальное мышление, предлагая в заявлениях, сделанных западной прессе, свои собственные «рецепты» развития России. Западные радиостанции немедленно сделали их достоянием советских слушателей.
Эта дискуссия, немыслимая десятью годами ранее, стала возможной под прикрытием разрядки и благодаря личной известности начавших ее трех ведущих диссидентов. Однако в какой-то мере она вводила в заблуждение, затушевывая тот факт, что диссидентство как движение, насчитывающее, вероятно, не более тысячи активистов, пришло в упадок. По мере развития разрядки методы советских репрессий стали более совершенными и действенными. По иронии судьбы, неожиданным эффектом политики разрядки международной напряженности явилось то, что вместо усиления брожения среди советских интеллектуалов, на что надеялся Запад и чего боялся Кремль, разрядка стала причиной ужесточения идеологического контроля, а иногда породила новые методы утихомиривания разочарованных интеллектуалов. Только люди калибра Солженицына, Сахарова и Медведева могли воспользоваться «щитом разрядки», чтобы углубить идеологическую основу своего инакомыслия.
В последние месяцы перед насильственной высылкой Солженицына как советская, так и зарубежная пресса автоматически ставила знак равенства между ним и Сахаровым. Советская печать поливала ученого грязью как «ренегата и отступника», который отнесся к вскормившей его Родине «с черной неблагодарностью, оклеветав и предав ее». На Западе Сахарова возвеличивали как борца за права человека, символ гуманистических целей разрядки и борьбы за большую демократизацию Советского Союза. Солженицын получил Нобелевскую премию в 1970 г., а Сахаров ее получит, по-видимому, в 1975 г. Однако я нахожу, что Сахаров и Солженицын совершенно различные люди. Глядя на Сахарова, трудно представить себе, что этот человек вызвал международную бурю. Его не отличает ни представительная внешность, ни властная индивидуальность или воинственный темперамент Солженицына. Там, где Солженицын самоуверенно ринулся бы на середину сцены, в гущу дискуссий, Сахаров, этот стеснительный, непритязательный, скромный человек, мешкал бы за кулисами, только слушая и размышляя, задумчиво склонив набок голову, до тех пор, пока не освоится с выбранным им собеседником настолько, чтобы говорить свободно. Совершенно различен и внешний вид этих двух людей. Солженицын с его мощной грудью, морщинистым красноватым лицом, натруженными руками, бородой цвета красного дерева и проницательными глазами оставлял впечатление физической и духовной силы. Он начал борьбу и завоевал известность в зрелые годы, так как раньше вынужден был бороться за саму жизнь; и когда ему это было выгодно, он с удовольствием опирался на свой престиж и популярность. В отличие от него Сахаров производил впечатление человека легко уязвимого. Высокого роста, слегка сутулый, с высоким лбом мыслителя и двумя прядями седеющих волос вокруг лысины, с большими руками, не знавшими физической работы, и печальными, сострадательными глазами, этот человек кажется обращенным в себя, в свой внутренний мир; это — настоящий русский интеллигент, интеллектуал до мозга костей. В его сдержанности и манере вести беседу сразу чувствуется одинокий мыслитель. Его природная склонность к уединению усилилась за два десятилетия вынужденной изоляции из-за секретной работы в области атомных исследований, исключавших запрещенные властями внешние контакты; личный телохранитель следовал за ним повсюду, даже когда он отправлялся купаться (он мне рассказывал, как однажды, шутки ради, ускользнул от телохранителя и отправился в лес кататься на лыжах). Полученные Сахаровым наивысшие советские награды и отличия не принесли ему публичной известности, так как присуждались секретно. Его фотографии не появлялись в газетах. Мой коллега Тед Шабад видел, как он, небритый, в мятом плаще, зашел в гастроном купить кое-что к праздничному столу по поводу рождения своего первого внука. Никто не обратил на ученого внимания, никто его не узнал. Физик-теоретик масштаба Оппенгеймера и Теллера, Сахаров естественно и просто получил признание в молодые годы как один из создателей советской водородной бомбы. Его молниеносная научная карьера (доктор наук в 26 лет и действительный член Академии Наук в невиданно раннем возрасте — 32 года) принесла ему высокое положение, состояние примерно в 140 тыс. рублей и непосредственный доступ на вершину советской системы. Одним из первых проявлений его несогласия с верховными советскими руководителями явилась записка, поданная Хрущеву во время совещания в Кремле, в которой он возражал против испытания атомной бомбы в 100 мегатонн как технически ненужного, политически рискованного и биологически опасного из-за радиоактивных осадков. На протяжении десяти лет он выдвигал подобные возражения только в узком кругу советской элиты. За границей имя Сахарова было неизвестно до 1968 г., когда туда попал его меморандум «Прогресс, мирное сосуществование и интеллектуальная свобода», в котором ученый ратовал за прекращение гонки вооружений, за политику разрядки и настоятельно рекомендовал путь конвергенции социалистической и капиталистической систем. Лишь после этого Сахаров открыто и первое время довольно умеренно начал использовать свое высокое положение. В отличие от Солженицына он инстинктивно избегал быть в центре внимания. Целые месяцы я, как и другие западные корреспонденты, пытался убедить его согласиться на интервью или разрешить написать о нем очерк — Сахаров избегал личной известности. И только почувствовав себя загнанным в угол и несправедливо оклеветанным советской прессой, открывшей против него пропагандистскую кампанию, он в конце 1973 г. неохотно предал гласности волнующие его проблемы, использовав мировую прессу.
Простота и скромность, напоминающие американскую готику Грэнка Вуда, пронизывают жизнь Сахарова. Он скромен в поступках, в поведении, в одежде и окружении. Накопленные им деньги, полученные за разработку оружия массового уничтожения и воспринимаемые им как «кровавые деньги», он отдал на исследования по борьбе с раком. Словно какой-нибудь ночной сторож, свободный от дежурства, он обычно ходил в своей скромной квартире в мешковатых брюках, поддерживаемых тонкими подтяжками, и в носках, не заботясь о том, чтобы переодеться при приходе гостей. Собираясь в театр, он, отдавая дань общественным условностям, надевал темно-серый костюм, белую или даже серую рабочую рубашку и невообразимый галстук-самовяз. Его квартира была так же непритязательна, как он сам. Она состояла из двух комнат и кухни, в которых он жил со своей второй женой Еленой, ее сыном и матерью. Когда приходили ранние посетители, постель убиралась, и скромная спальня превращалась в такую же скромную гостиную: поролоновый двуспальный диван-кровать на вытертом восточном ковре; пишущая машинка и старомодный патефон, стоящие возле застекленного книжного шкафа, забитого бумагами; кастрюля, привязанная к протекающей батарее под окном. Из-за тесноты в квартире лыжи хранились рядом с унитазом в крошечном туалете, а почти над головой висели коньки.
В первый раз, когда кто-то привел меня в квартиру Сахарова, мы застали в ней полный хаос — шел ремонт. С присущей русским гостеприимностью, коротко извинившись за беспорядок, Сахаров провел нас прямо на кухню, где стол с эмалевым покрытием был завален тарелками, чайными чашками и разномастными блюдцами. Андрей Дмитриевич, как обращаются к нему русские, пил несладкий чай, сдобренный для аромата ломтиками небольших твердых зеленых яблок.
— Это мой любимый чай, — заметил он в ответ на мой удивленный взгляд.