Он вновь крутанул руль, и меня занесло в сторону. Голова закружилась, и я вцепился в ремень безопасности, чувствуя, как поступающие из желудка экстренные сигналы диктуют мне срочно схватить блядский бумажный пакет и засунуть туда голову по самые плечи.
— Гарри?..
Но я уже не слышал и не видел ничего, кроме объявшей меня темноты и грёбаного аромата ментола.
Комментарий к Часть 10. Желание
Перевод: https://en.lyrsense.com/meg_myers/desire-mm
гаммечено~
========== Часть 11. Давай потанцуем, давай поиграем ==========
Комментарий к Часть 11. Давай потанцуем, давай поиграем
Alvaro Soler — La Cintura
Calvin Harris & Sam Smith — Promises
Сказать, что я очнулся где-то в другом измерении, — это ничего не сказать.
Проснулся я рано от головной боли, жажды, духоты и непонятного томления. Закинув свою полудохлую тушу в душ, я провёл внутри в позе «я падаю, стены, держите меня» до тех пор, пока не постучал Рон, окинув меня насмешливым взглядом, мол, ну ты и учудил, придурок, а затем сунул в руку таблетку со стаканом воды и ушёл, посмеиваясь.
Из его слов я понял, что отключился прямо в машине, да и сам постепенно вспомнил, как меня отрубило после очередного фейерверка в пакет. Попутно перед глазами промелькнуло всё путешествие, которое вновь затолкало меня в душевую кабинку, в объятья ледяной воды, мурашек и стучащих зубов, что, как ни удивительно, привело в чувства. Вот только легче от этого мне не стало — так налажать нужно ещё уметь. Я отлично понимал, что крутилось тогда в моей одурманенной алкоголем черепушке; понимал, что, не будь там друзей, и я отсосал бы Риддлу в машине, наплевав на собственную безопасность не только физическую, но и психическую.
Разумеется, я понял и другое, — шарахаться при его приближении не стоит. Мало ли это и правда выглядит как очередная форма слежки. Лучше сделать вид, что у меня алкогольная амнезия и ничегошеньки я не помню. Трусовато, конечно, но таким образом хоть не придётся с ним объясняться. А стратегия предельно проста: что было?.. Не знаю, не помню. Я такое вытворял? Да что вы говорите?
Голова всё ещё гудела вместе с трактором, когда мы стояли, словно школьники на экскурсии, — с блокнотами в руках — и старательно записывали его слова. А Том выглядел, как будто только приехал с отдыха: свежий, благоухающий, аки роза майская, и чертовски раздражающий. У меня жутко чесались кулаки ему вмазать, а после нагнуть где-нибудь в кустах и трахнуть, — необоснованная и гремучая смесь из ярости и желания, если учесть, что он сорвался посреди ночи и довёз нас до дома, вроде как сделав одолжение. Тем не менее злость остро ощущалась на задворках сознания все три часа, что мы ходили, точно привязанные, за этим блядским трактором и записывали какие-то бесполезные технические данные.
Моё настроение не осталось незамеченным. Риддл, задумчиво щурясь, постоянно мазал своим насмешливым взглядом по мне, а я тоже не отводил глаз — встречал это внимание с таким же насмешливым недопониманием и пожимал плечами, дескать, чего пялишься? Ничего не помню, ничего не знаю и вообще-то был не я.
Конечно, имелись некоторые сомнения насчёт эффективности такой позиции, но извиняться за своё поведение я не собирался. Он сам виноват — до греха меня постоянно доводит. Даже сейчас своими маслянистыми глазами провоцирует на очередную глупость. Но чем больше провокации витало в воздухе, тем сильнее я утыкался в блокнот, грызя кончик ручки и притворяясь старательным студентом, у которого ни капли не раскалывается голова, и всё, что он там говорит, так занятно, что я не могу упустить ни одного словечка.
Впрочем, когда Риддл исчез с глаз, забравшись, наконец, в трактор, а я смог перевести дыхание, стереть ручьи пота со лба, засунуть блокнот подальше и сесть в тенёчке, хоть нам и полагалось перемещаться, — но на что там смотреть? Как он маневрирует меж рядами? — то проблема обрисовалась сама: я каким-то образом сблизился с ним вчера. И это ощущалось так, словно между нами повисла какая-то недосказанность, будто отношения, которых как бы и нет на самом деле, поставили на паузу в ожидании чего-то ещё: нового, будоражащего, тревожного. Однако я понимал, что это ожидание чертовски обманчиво. Как ждать у моря погоды.
А затем он вновь нарисовался в поле моего зрения:
«Всё-таки я был прав вчера», — заметил Том с полуулыбкой. И, конечно же, я понимал, что Риддл имеет в виду: этиловая кома и отлынивание. Но взял под контроль пропадающего в себе актёра и, удивлённо хлопая глазами, спросил:
«А мы разве разговаривали вчера?»
«Всё может быть, — понимающе хмыкнул он. — А ты тяжёлый, Гарри».
И что это должно было значить?
Тот больше ничего не добавил, вновь вдаваясь в бесконечные разглагольствования, от которых Гермиона, похоже, кайфовала «по-научному», Рон медленно скисал, а я продолжал тратить чернила с бесстрастным видом прилежного ученика.
Мы оба играли в недопонимание, но каждый отказывался сдавать позиции, видимо. Я продолжал изображать театр одного актёра, а он делать вид, что является моим единственным зрителем. И эта азартная игра была ещё страннее той, которая произошла в машине, и определённо — отдающей куда большим риском для меня. Потому что сейчас жидкого экстаза от опьянения в крови не было, а я всё равно желал его. И злился. И желал. И злился. Пока не заметил, что блядский скрежет зубов принадлежит мне. Очередной замкнутый круг, в который он поместил меня.
«Расслабься, Гарри», — шепнул Рон, хлопнув меня по плечу, и я медленно разжал кулаки, глубоко вдохнул подогретый солнцем воздух.
Как будто это было так просто: во мне сегодня сочеталась такая убойная смесь из усталости, раздражения, вызванного вялотекущим похмельем, эффектов разгорающейся жары, внезапно проснувшейся совести, которая запела о том, что я натворил вчера и какой я вообще мерзавец, что приставал к занятому мужику, да ещё и занятому Драко, когда сам ему втирал о надежде, верности и любви… Да. Вот только совесть пела, а затычки в ушах я не спешил вынимать, что выливалось в нервозность и излишнюю несобранность.
К тому же наличествовала одна небольшая проблемка: неудовлетворённое возбуждение не давало мне покоя с самого утра — а если быть честным, почти что с начала стажировки. Казалось, я скоро ладошку сотру, и всё равно будет мало. Столько я не дрочил, наверное, даже на самом пике пубертата. Это тоже добавляло парочку баллов в шкалу моей злости: я страдал, а ему хоть бы хны. Удовлетвориться самостоятельно я не мог, найти никого не мог — до сих пор был свеж в памяти казус с внезапно постигшей меня эректильной дисфункцией прямо в процессе — и получить Риддла я опять же не мог. Прям человек с ограниченными возможностями, бля.
И когда Том повёз нас домой, мне удалось спихнуть Гермиону вперёд, лишь бы не вспоминать, как мы так же сидели, и я заплетающимся языком говорил ему о своих «восхитительных» планах на его счёт. Потому что это грозило внеочередным стояком, лишний раз указывая, что я озабоченное животное или же извращенец, у которого только одно на уме. Герми же не заметила этой уловки, настолько была увлечена своими расспросами, которые не прекращались даже в машине, а я мысленно благодарил её за своевременный разговор с Риддлом, заполняющий неловкую тишину.
— Можно перенести экзамен? — с нулевой надеждой спросил я, выйдя из машины.