Путёвые записки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Столыпинский» вагон - это уже фольклор. И пусть Столыпин к вагонзаку никакого отношения не имеет, но по пути в лагерь зеки костерят именно его.

Удивительно, вагон с преступниками нередко цепляют к обычным пассажирским поездам. Сколько раз я путешествовал на воле поездом, но даже и подумать не мог, что где-то в конце состава едут столь необычные пассажиры. Едут, и ещё как!

Внешне, вагон для спецконтингента мало чем отличается от обычного. Разве что окна у него только с одной стороны, да и те непрозрачные и зарешёченные. Внутри же вагона всё те же купе, полки, туалет. И решётки, решётки, решётки…

В купе три этажа полок. Теоретически, оно рассчитано на семь человек. Практически - забивается под два десятка. Между купе и коридором - решётчатая дверь с «кормушкой». Через неё зекам передают кипяток для супа, каши или чая из сухпайка. Один «сухпай» на одни сутки следования. С голода не умрёшь, здесь, скорее, лопнешь от переполненного мочевого пузыря.

В туалет конвой выводит не по желанию, а по такому же таинственному для всех расписанию. Страдающим от более частых позывов не позавидуешь. Быть может кто-то после длительных и громких просьб лишний раз и сходит в туалет, но ночью конвой спит - или делает вид - и на призывы бедолаг не реагирует. После того, как мне однажды пришлось прилюдно мочиться в пластиковую бутылку, я просто на этапе перестал пить воду. Кстати, не обмочить при этом собственные руки, а то и, не дай бог, соседа - целое искусство. Умение приходит только с опытом. 

Путешествие в «столыпине» начинается с досмотра личных вещей этапируемого. А так как многие из осуждённых везут немалые баулы, то и шмон, бывало, затягивается надолго. Каждого зека выводят с его «сумарями» в отдельное купе, где он раскладывает по полкам свои вещички, чтобы, чуть позже, их снова запаковать. Зеков много, конвой и сам не рад рутинной процедуре, и пачка Винстона, частенько, волшебно ускоряла мой досмотр.

Стучат колёса, балагурят зеки, кто-то аккуратно пускает табачный дым. Если закрыть глаза, особенно на станции, когда по громкой связи объявляют об отправлении поезда, то на миг можно почувствовать волю. Будто и не зек, будто и не этап. Но стоит открыть глаза, и снова «столыпин». «Начальник!», - кричит кто-то, - «Когда кипяток будет?» «Начальник! В туалет идём? Припёрло!» «Начальник, куда едем-то?»

В соседнем купе женщины. Их ещё никто не видел - заводили последними, - но полвагона уже призналось им в любви. Слово за слово - познакомились, ориентируются по голосам. Женщины просят сигарет, конфет и кофе, мужчины - адресок, а кто-то, посмелее, показать мельком грудь по пути в туалет. Какая-то девушка затягивает песню, другая ей вторит, и разговоры в «столыпине» затихают. Голос глубокий и бархатный, если прикрыть глаза и раствориться в песне, то как-то незаметно оказываешься дома, рядом с любимыми. Это чувство дорогого стоит, его лелеет каждый арестант.

Но вот песни закончились, слово за слово, какой-то зек переборщил с циничным флиртом, и в его адрес понеслась столь жёсткая брань, что будь она произнесена из уст мужика, его бы уже приговорили. Но «с бабы спроса нет», и весь вагон увещевает женское купе, мирит всех друг с другом и, спустя десяток минут ссоры будто и не было. Из девичей «горницы» снова льётся песня.

Из точки «А» в точку «Б», расстояние между которыми обычный поезд проходит за пару суток, зеки добираются, бывает, и пару недель, а то и месяцев. Всё дело в транзитных централах. Логистика ФСИН обывательской логике неподвластна. Зек может запросто провести в какой-нибудь «транзитке» и день, и неделю, чтобы в какой-то момент услышать «с вещами на выход!» и вновь отправиться в долгий неуютный путь. 

Вагон перецепляют от одного состава к другому, от второго к третьему. Между сменой поездов проходит и час, и два, и десять. Всё это время «столыпин» болтается в отстойниках или на запасных путях. К фирменным или скорым поездам его, как правило, не цепляют. Зеки терпеливо ждут. Им спешить некуда, но дорожные условия не самые комфортные.

Под конец пути я, уже бывалый, еду с шиком. У меня условно белое постельное бельё, тёплое одеяло, в наволочку я запихиваю шапку. В руках книга, рядом пенопластовый стаканчик с парой глотков кофе и шоколадная конфета. Утром, на глазах у изумлённых попутчиков, я «принимаю душ». Раздевшись почти догола, обтираюсь влажными бактерицидными салфетками. Если они не на спиртовой основе, то их в посылках пропускают. На этапе им цены нет. Некоторые зеки не выдерживают, и просят поделиться «душем». Без проблем, братва, гигиена - святое!

Прибыли в Сибирь. Мариинск. Одни едут дальше, в жуткий Красноярск, других пофамильно вызывают на выход. С сумками по узкому переходу, из вагона прыжок на землю. Всё под захлёб овчарок, натасканных на нас, на людей, на бесправных полуграждан. Руки за голову, сесть на корточки, сумка рядом, смотреть в землю. Несообразительным или непоспешным - пинок под зад, подзатыльник, оскорбление. Сидим, ждём.

До автозака несколько сот метров. Два десятка зеков пристёгнуты попарно ледяными наручниками к длинному тросу. Человеческая гусеница, с сумками в руках, медленно и неуклюже поплелась за конвоирами. Уже через пару минут позади процессии взмолились девчонки. Джентльмены с синюшными наколками на пальцах тут же подхватили их баулы. Осилили дорогу почти за час, с перекурами. Страдали не столько от тяжести сумок и холода, сколько от злых наручников, что оставляли на память о гостеприимной Сибири лиловые следы вокруг запястий.

А через неделю снова этап, и снова «столыпин». Ехать было недалеко, по области, и в купе набивали по максимуму. Сидели чуть ли не друг на друге, семнадцать человек. Где-то в глубине хрипел старик, просил свежего воздуха. «Крепись, дедуля!», - отвечал ему конвой.

Недавно ехал я плацкартом. Сквозь дрёму, вдруг, донёсся лай на полустанке. Вздрогнув, я осмотрелся и выдохнул - свобода, то был лишь сон! Но где-то там, в конце состава, я это чувствовал, какой-то человек мечтал о малом. О том, к чему я уже давно привык. Об окнах без решёток

Письмо с того света

За две недели до своего освобождения, сидя в одиночке штрафного изолятора, я послал на волю необычное письмо. Для пока несуществующего адресата. Я написал его сам себе.

Оперативник, что внимательно сканировал все мои послания, очень удивился. Ко мне даже пришел психолог. Все-таки девять лет отсидки, более полугода изоляции в одиночке, — мало ли. Но я, как всегда, стоял на голове и улыбался. Они привыкли. Письмо пропустили.

Спустя полгода после освобождения я получил эту «капсулу времени». Уверен, послание из недалёкого прошлого от уже несуществующего зека пригодится не только мне. Слегка отредактировав, я решил им поделиться.

Здравия, Антон!

Пишу тебе и уже уверен, что ответа не дождусь. Забавно писать тому, кого ещё нет. Представляю, как ты будешь читать это письмо. Эдакий налёт снисходительности чуть более взрослого человека со скрытым интересом к тому, кого уже нет. Когда эта «капсула времени» попадёт тебе в руки, ты уже испытаешь всё то, что мне ещё только предстоит пережить. Я как будто догоняю тебя. Твои былые ощущения, эмоции и чувства- это моё будущее. Ты уже от них отдыхаешь, я же их только предвкушаю.

Ты определённо опытнее меня. Но, поверь, я тебе не завидую. Ведь я моложе тебя! И, потому, мне ещё только предстоит окунуться в ту эйфорию, от которой у тебя осталось лишь послевкусие. Так что завидуй мне ты.

Не буду спрашивать у тебя, со всеми ли ты встретился, с кем хотел, всё ли обсудил и получил ли хоть сотую часть того, на что рассчитывал. Всё равно промолчишь. Ну да я где-то через месяц всё равно узнаю как ты там обустроился, чем занимаешься и с кем кувыркаешься.

Какие у тебя могут быть секреты от меня? Как-никак, а мы же родня, хоть ещё недавно и не подозревали друг о друге. Ничего удивительного. Не знать себя - обычное дело. Мы смотрим за горизонт, не видя белые грибы под ногами. Перебираем всё новых и новых «френдов», отдаляясь от верных друзей. Познаём бесконечность внешнего, не зная о космосе внутреннего. Этой социальной дальнозоркости когда-то были поражены и мы с тобой. Но ведь что-то изменилось, ты чувствуешь?

Мне давно и очень хорошо была известна твоя общительность, как и тебе моя замкнутость. Я верю в неистощимость твоего оптимизма, как и ты в непоколебимость моего спокойствия. Но лицом к лицу мы встретились с тобой лишь здесь, в «параллельном мире». И уж теперь, по жизни только вместе!

«Вселенная - не дура!» - ты не изменил своей вечной присказке? Эта «не дура» заставила отвлечься тебя от повседневной рутины и ежедневной гонки за призрачным.

Ей, как бесстрастному хирургу, пришлось резать по живому и без наркоза. Всё то, что когда-то казалось тебе дорогим и нужным - как рука или нога - нынче стало если и не чужим, то и не таким уж и важным. Или там, на воле, тебе снова всё стало казаться иначе?

Как жаль, что стены времени не так прозрачны, как железобетонные перегородки моей камеры. Здесь, в штрафном изоляторе, я могу повлиять на любого, но как мне заставить тебя помнить обо мне?

Если тебе от чрезмерных возлияний не отшибло память, если твоё Эго вновь не помутило разум, и ты смотришь на вещи и события без особо крепких пристрастий к ним, если ты пока ещё не влюблённый сорокалетний идиот, то просто внимательно читай это письмо. Это максимум, что мне сейчас от тебя необходимо.