Кембриджская история капитализма. Том 2. Распространение капитализма: 1848 – наши дни: читать начало книги онлайн

Важнейшим условием, позволившим фирмам перейти к операциям в глобальном масштабе, было создание в XIX веке (а иногда и раньше) ряда формальных и неформальных институтов. В частности, поглощение западным империализмом большей части территории Азии и Африки, распространение международной правовой системы и норм, обеспечивавших исполняемость контрактов и защиту частной собственности (см. гл. 5 настоящего тома), заключение многочисленных торговых договоров и утверждение международного золотого стандарта – все это снижало риски ведения бизнеса за рубежом и в первую очередь играло на руку западным фирмам (Lipson 1985; Magee and Thompson 2010). И все же экспансия компаний на международной арене происходила не беспрепятственно и не автоматически. Хотя возможности для предпринимательства создавались громадные, а доступ к капиталу облегчался ростом крупных, ориентированных на глобальную деятельность финансовых рынков в Лондоне и других центрах, чтобы использовать эти возможности, нужно было решить серьезную управленческую задачу. Сложность заключалась в том, чтобы выстроить структуры, способные вести деятельность сразу в нескольких странах. Требовались постоянные эксперименты с организационными моделями, и они сопровождались хроническими неудачами – пока фирмы учились управляться с географическими расстояниями и приспосабливаться к различным рыночным и ресурсным условиям, отличным от ситуации в своих странах.

Природу возникавших вызовов можно проиллюстрировать на примере формировавшейся в то время нефтяной отрасли. Спрос на нефтепродукты начал резко расти с конца XIX века. Они стали замещать в качестве топлива уголь там, где он традиционно использовался, а также благодаря возникновению совершенно нового источника спроса – молодой автомобильной промышленности. Тем не менее, чтобы создать нефтяной бизнес, нужно было найти ответ на вызовы в сфере политики, технологий, транспорта и рыночного сбыта. Чтобы наладить деятельность за пределами Соединенных Штатов, нужно было договориться о концессии с местным правительством. Как только соглашение подписывали, нужно было найти месторождения, а сделать это при зачаточности методов разведки и незрелости геологической службы бывало нелегко. Если источник нефти удавалось найти, нужно было заглушить фонтанирующую скважину прежде, чем она затопит прилегающие земли, – это случалось крайне часто. Затем вставал вопрос о том, как транспортировать нефть. Для этого нужно было построить нефтепроводы и протянуть железнодорожные пути, построить порты и отгрузочные терминалы, соорудить мощности по переработке и резервуары для хранения. За пределами США нефть часто находили в районах с трудным для разработки нефти ландшафтом, к тому же в странах с неустойчивыми и хрупкими политическими режимами, такими как Мексика и Иран. Поэтому в период до 1914 года нефтедобыча была величайшим вызовом для фирм, решивших ею заняться (Bud-Frierman, Godley, and Wale 2010; Ferrier 1982; Jones 1981; Jonker and Zanden 2007).

Немногочисленное меньшинство фирм, которым удалось просуществовать достаточно долго, чтобы выстроить жизнеспособный международный бизнес, выступили в роли локомотива глобализации, создавая торговые потоки, выстраивая каналы для сбыта продукции, сооружая инфраструктуру и основывая новые рынки. К 1914 году добыча и сбыт большинства минеральных ресурсов мира находились под контролем американских и европейских фирм. Также иностранные фирмы господствовали в добыче и сбыте возобновляемых ресурсов, включая каучук, тропические фрукты и чай. В случае с некоторыми из видов сырья существенная часть мировой торговли происходила внутри компаний. Созданные ими цепочки поставки сырьевых товаров имели фундаментальное значение для процесса мировой экономической интеграции (Topik, Marichal, and Frank 2006).

В значительной степени инфраструктура глобальной экономики – телеграфы, порты, железные дороги, система электро- и газоснабжения – была создана международными коммерческими предприятиями (Ahvenainen 2004; Connolly 1999; Geyikdagi 2011; Hausman, Hertner, and Wilkins 2008; Hills 2002; McDowall 1988). На бортах международных судоходных компаний, преодолевая океаны, перемещались товары и миллионы людей (Harlaftis 1993; Harlaftis and Theokokas 2004; Munro 2003). Точно так же, как усовершенствование транспорта в США привело к расширению и углублению складывавшегося внутреннего рынка, такого рода вложения в международный транспорт и коммуникации способствовали формированию глобального рынка (см. гл. 17 первого тома). На мировом уровне правительства в этом процессе играли менее видную роль, чем в случае США. Однако важную роль играло предоставление ими концессий на строительство портов и управление коммунальными объектами, а также заключение контрактов на доставку почты с трансокеанскими судоходными компаниями (Munro 2003).

Многонациональные корпорации не только создали транспортный скелет первой глобальной экономики, они также пустили торговлю по новым путям. Компании не только облегчали движение товаров между развитыми и развивающимися странами, но и прямо увеличивали объем торговли, инвестируя в основание плантаций и шахт, а также в переработку минерального и иного сырья (Jones 1998, 2000; Jonker and Sluyterman 2000). Европейские банки, осуществлявшие операции за границей, открывали широкую сеть отделений во всем Южном полушарии, а также в Азии, и предоставляли финансирование для обмена промышленных изделий на сырье (Jones 1990, 1993). В Восточной Азии с конца XIX века японские торговые и судоходные компании инвестировали в Китай и другие соседние страны, способствуя стремительной региональной интеграции после 1914 года (Kuwahara 1990; Sugihara 2005).

Кроме того, в описываемую эпоху быстрой глобализации сотни промышленных компаний сыграли решающую роль в распространении по земному шару продуктов и торговых марок. Среди первых примеров многонациональных промышленных компаний – маленькие швейцарские фирмы по производству хлопчатобумажных изделий 1830-х годов (Schroter 1993a). Начиная с середины века деятельность таких фирм приобрела еще больший размах. Толчок к созданию многонациональных промышленных компаний дало распространение протекционизма в конце XIX века. Фирмы могли «перемахнуть» через таможенные барьеры, препятствовавшие их экспорту, основывая производство внутри страны. Подобная стратегия сыграла большую роль в таких отраслях, как химическое производство, машиностроение и изготовление фирменных потребительских товаров. Привлекательность альтернативных стратегий (лицензирование и франчайзинг) была ниже из-за трудностей, которые вызывала разработка контрактов на предоставление сложных технологий и фирменных наименований (Nicholas 1983).

Склонность фирм к инвестированию за рубеж менялась в зависимости от страны. Одна только Великобритания в 1914 году поставляла почти половину всех мировых ПИИ, в то время как США и Германия обеспечивали еще по 14 %. Фирмы из малых европейских стран, в особенности из Нидерландов, Швеции и Швейцарии, вели очень активную деятельность на международной арене (Schroter 1993b). Фактор национальной близости также играл роль в решении, куда инвестировать. Часть фирм сокращала риски, вкладывая в географически или культурно близкие регионы или в колониальные территории своей империи. Среди стран – получателей инвестиций важное место занимали Соединенные Штаты – и в силу размеров своего рынка, и в силу богатства природных ресурсов (Wilkins 1989).

ТАБЛИЦА 6.2

Крупнейшие в мире страны-получатели по уровню накопленных прямых иностранных инвестиций, 1914, 1929, 1980 и 2010 годы

* Wilkins (1994)

** Wilkins (1994)

*** Dunning and Lundan (2008). Цифра по Гонконгу, которую приводят авторы (138 млрд долл.) намного больше, чем для США (83 млрд долл.), и гораздо больше цифры для самой этой британской колонии десятилетием позже. Мы исходим из того, что здесь ошибка в расчетах.

**** UNCTAD 2011

В табл. 6.2 показано, как со временем менялся рейтинг крупнейших в мире получателей инвестиций (за критерий взят накопленный приток ПИИ). Из таблицы ясно, сколь крупные сдвиги происходили с течением времени. Положение отрасли по добыче природного сырья и сферы сопутствующих услуг в качестве главного получателя ПИИ перед Второй мировой войной нашло свое отражение в том факте, что крупнейшими странами – получателями инвестиций были территории недавнего заселения в бедной периферии, производившие сырье. Наделенные обильными ресурсами колонии Британии и ее протектораты, такие как Индия, Египет и Малайя, также резко выделялись на общем фоне. Меньшая доля обрабатывающей промышленности в структуре размещения ПИИ отразилась на положении Великобритании и Соединенных Штатов в этом рейтинге – большая часть инвестиций, притекавших к ним, представляла собой взаимные вложения между двумя этими странами (Jones 2005a; Jones and Bostock 1996; Wilkins 1989). Ниже будет подробнее рассмотрено, как распространение коммунизма после Второй мировой войны, деколонизация и последующее усиление ограничений на деятельность иностранных фирм, а также национализация их капиталов, вложенных в добычу природных ресурсов, ставшая обычной практикой в развивающемся мире, в совокупности привели к резкому снижению притока иностранных инвестиций в периферию. Вид, приобретенный рейтингом к 1980 году, указывает на то, что в послевоенное время ПИИ стали сосредоточиваться в обрабатывающей промышленности и, в первую очередь, в развитых странах Запада, где вложения не предполагали большого риска. Благодаря тому, что в новейшую эпоху глобализации произошла либерализация государственной политики по отношению к иностранным многонациональным компаниям, в качестве крупных получателей инвестиций вновь заявили о себе Китай и ряд других формирующихся экономик. Большая часть ПИИ тем не менее все еще размещается в развитых странах Запада.

Одним из обстоятельств, мешавших историкам в полной мере оценить значение деловых предприятий как двигателей глобализации, была неоднородность их корпоративных форм. Во-первых, существовали крупные фирмы с многоступенчатой иерархией управления – именно они и попали в центр внимания классика истории бизнеса Альфреда Д.Чандлера (Chandler 1962, 1977, 1990). Многие из них начинались с маленьких предпринимательских проектов с высоким уровнем риска, и лишь горстке из них удалось вырасти в глобальных гигантов. Один из таких примеров – компания по производству швейных машин Singer. В 1914 году на ее долю приходилось 90 % мирового выпуска швейных машин. Предоставление продукции в рассрочку и система прямого сбыта, разработанные компанией Singer, позволили миллионам относительно малообеспеченных потребителей в разных уголках мира – от России до Японии – обзавестись швейной машинкой (Carstensen 1984; Godley 2006; Gordon 2011).

Наряду с Singer и другими крупными компаниями, такими как Standard Oil и Lever Brothers, действовали многочисленные малые и семейные фирмы. Европейские компании, в особенности из таких малых экономик, как Швеция, предпринимали прямые инвестиции уже на ранних этапах своего корпоративного развития (Olsson 1993). В Великобритании и особенно в Нидерландах, были основаны тысячи «независимых» фирм (free-standing firms), которые не вели практически никакой деятельности на территории своих стран, а занимались исключительно международными операциями (Wilkins 1988; Wilkins and Schroter 1998).

Еще одним важным двигателем международного бизнеса оказались торговые сообщества, возникавшие на основе диаспор. Активно участвовала в глобальном торговом и судоходном бизнесе греческая диаспора, расселившаяся по всему Средиземноморью и России. Пользуясь родственными связями, ее представители создали деловую сеть, которая соединяла всю Центральную Европу и протягивалась даже до Франции и Великобритании (Minoglou and Louri 1997). В Азии китайская и индийская торговая диаспора обслуживала как внутреннюю торговлю, так и деловые операции с европейскими империями (Brown 1994, 2000). При всей расплывчатости границ, которые имели эти торговые дома, выстроенные на основе языковых и этнических сообществ, им удавалось развить очень энергичную деятельность.

Инвестиции многонациональных компаний обладали большим потенциалом повышения благосостояния. Деловые предприятия, работавшие сразу в нескольких странах, как минимум теоретически выступали мощным каналом передачи знаний. Продукты, изобретенные в одной стране, они переносили в другую: Bayer внедрил аспирин на рынке Соединенных Штатов, Kellogg принес сухие завтраки на рынок Великобритании – можно было бы привести сотни других примеров (Collins 1994; Jones 2005a; Wilkins 1989). Фирмы, строившие за рубежом фабрики, осуществляли перенос новых технических приемов и методов выполнения работы. После создания первой фабрики в Глазго (Шотландия) в 1867 году компания Singer наладила производство механических швейных машин по всему миру. В царской России она построила крупнейший в стране современный машиностроительный завод, наняв немецких и британских менеджеров для надзора за производственным процессом и внедрив новые методы управления рабочими (Carstensen 1984).

Новые технологии при этом не оставались запертыми в рамках многонациональных промышленных компаний. Сооружение и эксплуатация шахт, нефтяных месторождений, грузовых складов и железнодорожной сети предполагали передачу массивов организационного и технологического знания экономикам-получателям инвестиций. В условиях, когда во многих странах отсутствовала также необходимая инфраструктура, иностранные предприятия часто внедряли не только вещи, непосредственно необходимые для их деятельности, но также и социальные технологии – полицию, почтовую службу и систему образования. Об этом свидетельствует пример гигантских чайных плантаций, заложенных в XIX веке в Индии британскими фирмами (James Finlay), и плантаций каучука, созданных аналогичными компаниями (например, Harrisons&Crosfield и Guthries) в Британской Малайе (Jones 2000). Критически важным строительство транспортной и распределительной инфраструктуры становилось при открытии совершенно новых мировых рынков. В той степени, в которой недоступность рынков накладывала ограничения на развитие капиталистического предприятия, она преодолевалась.

Казалось бы, благодаря инвестициям многонациональных компаний появлялись большие возможности для преодоления разрыва между богатыми странами Атлантики и остальным миром. Этот разрыв наметился в XVIII веке, когда в Западной Европе и Северной Америке началась индустриализация, а остальной мир либо не смог к ней присоединиться, либо, как это было в случае с Индией и Китаем в XIX веке, превратился из гиганта ремесленного производства в поставщика сырья. Фактически использовать эти возможности не смог никто (за исключением малого числа стран) несмотря на постоянный рост ПИИ в период перед 1914 годом (см. гл. 2 настоящего тома).

Оказалось, что инвестиции многонациональных компаний приводят лишь к очень ограниченному переносу знаний в экономику незападных стран. Наибольший результат диффузия технологий приносила тогда, когда иностранные фирмы приходили в страны, уже имевшие институты, человеческий капитал и культуру предпринимательства, необходимые для того, чтобы впитать переносимые знания, значительная часть из которых не была явно сформулирована и не имела кодифицированной формы (см. гл. 4 настоящего тома). Поэтому, хотя в эпоху первой глобальной экономики многонациональные компании стали каналом для значительного трансфера технологий и организационных знаний от Соединенных Штатов к Западной Европе и от Западной Европы к Соединенным Штатам, в передаче знаний и умений от Запада к остальному миру они сыграли более скромную роль. В этом отношении деятельность многонациональных компаний можно рассматривать как одно из объяснений того, почему на Западе произошла конвергенция в области технологий и доходов, а между странами Запада и остальным миром такого сближения не случилось (см. гл. 16 первого тома).

Этому результату способствовала не только недостаточная способность стран – получателей инвестиций к их поглощению, но и стратегия и практика менеджмента многонациональных компаний. Основная часть ПИИ в развивающиеся страны направлялась в добычу природных ресурсов и сопутствующие ей услуги. Подобные инвестиции в сырье носили в высшей степени анклавный характер. Минералы, сырье и сельскохозяйственные товары, как правило, экспортировались, пройдя лишь минимальную переработку. Это означало, что прибавочная стоимость по большей части возникала на территории развитых экономик. Кроме того, иностранные фирмы в тот период выступали крупным работодателем. Однако высококвалифицированные рабочие места обычно занимали иностранцы. Местная рабочая сила обучалась лишь в той степени, в которой это было необходимо для выполнения неквалифицированной или полуквалифицированной работы (Headrick 1988). Находившаяся под французским контролем Компания Суэцкого канала, сначала занимавшаяся строительством этого сооружения, а затем, в 1854–1956 годах, его эксплуатацией, немало стимулировала развитие египетской экономики. И тем не менее вплоть до 1936 года египтяне привлекались почти исключительно к неквалифицированным работам (Piquet 2004).

Избранные для инвестирования отрасли и практики найма означали, что в странах с развивающейся экономикой организационные и технологические навыки, сопряженные с иностранными инвестициями, проникали гораздо хуже, чем в «продвинутые» государства. Безусловно, отдельным развивающимся странам, таким как Мексика в эпоху Порфирио Диаса, до Первой мировой войны удалось достичь значительного экономического роста благодаря иностранным фирмам, добывавшим там минеральное и иное сырье, а также строившим железные дороги и порты, которые обеспечивали их экспорту выход на зарубежные рынки (см. гл. 2 настоящего тома). Однако американские и британские фирмы в Мексике (за некоторым исключением) не были значимым каналом распространения технологий – в силу внушительных институциональных, социальных и культурных препятствий, затруднявших передачу технологий от развитых экономик (Beatty 2003, 2009).

Западные фирмы не только получали выгоду от распространения колониализма на территорию Азии и Африки, но и сами были частью этого процесса распространения формальных и неформальных империалистических практик. Так, например, в ходе опиумных войн с Китаем середины XIX века западные правительства активно поддерживали контрабандную деятельность таких фирм, как Jardine Matheson. В Западной Африке распространению формального колониального господства Великобритании предшествовала деятельность таких британских судоходных и торговых компаний, как Elder Dempster и Королевская Нигерская компания (Jones 2000).

Деятельность международных фирм не вела к преобразованию местных институтов, которые во многих случаях сдерживали экономический рост в незападных странах. Хотя теоретически они могли бы служить передаточным механизмом тех или иных элементов институциональной структуры своих родных стран, по большей части они лишь укрепляли локальные институты. Особенно наглядный в этом отношении пример дает концессионная система. Чтобы создать стимул к инвестированию в строительство шахт, железных дорог и т. п., в Латинской Америке и иных странах иностранным фирмам часто предоставляли большие, длительные и освобождавшие от налогов концессии. В результате западные компании превратились в одну из опор репрессивной политики правительств. Установилась прочная связь между западным капитализмом с одной стороны и диктаторскими и колониальными режимами – с другой.

Прекрасный пример того, как иностранные фирмы приводили не к ослаблению, а к укреплению институтов, сдерживающих экономический рост, дает Гватемала. Эта страна – одна из тех «банановых республик», которые создала бостонская United Fruit Company. С конца XIX века эта фирма выстроила бизнес по перевозке и сбыту бананов, который, в сущности, и сделал их товаром массового потребления в Соединенных Штатах. Задача контроля качества подтолкнула компанию к вертикальной интеграции и созданию собственных банановых плантаций. В Гватемале и других странах Центральной Америки United Fruit получила крупные земельные концессии и расчистила землю под плантации. Гватемальский диктатор Мануэль Эстрада Кабрера, правивший в 1898–1920 годах, предоставляя концессии United Fruit, рассчитывал, что она не только разовьет экспортную отрасль, но и будет инвестировать в модернизацию, в частности в строительство железных дорог, устройство телеграфных линий и иных объектов инфраструктуры.

Однако диктаторский гватемальский режим вообще не чтил принцип верховенства права, что во многом и объясняло первоначальную бедность этой страны. Итогом колониального владычества Испании стало то, что белое меньшинство владело большей частью земли, а большинство населения (потомки индейцев майя) оставалось необразованным и влачило нищенское и почти что рабское существование. Плантационное хозяйство United Fruit лишь усиливало неравенство и репрессивные практики, присущие социальным структурам Гватемалы, и тем самым вело к дальнейшей «консервации» страны. Компания помогала местному режиму и сама пользовалась стратегической поддержкой американского правительства. Когда в начале 1950-х годов демократическое правительство попыталось провести аграрную реформу, оно было свергнуто в результате переворота, инспирированного ЦРУ, и United Fruit восстановила собственность на земли (Bucheli 2005; Gleijeses 1991).

В результате гражданской войны в 1868 году в Японии к власти пришло правительство, которое разрушило до основания традиционные институты страны и заменило их структурами и законами, призванными стимулировать экономический рост. Япония эпохи Мэйдзи стала редким примером незападного государства, проявившего исключительную способность к впитыванию подобного рода иностранных знаний. Достичь этого результата в значительной степени позволила государственная политика (см. гл. 2 настоящего тома). Выгоду из институтов, введенных режимом Мэйдзи, извлекли предприниматели, создававшие свой бизнес в то время – например, Ятаро Ивасаки, основатель Mitsubishi, и Сакити Тоёда, производитель машин для текстильной промышленности (впоследствии на их основе стартовало автомобильное производство Toyota). Однако было бы неверно считать их успех исключительно результатом поддержки государства (в том числе финансовой). На самом деле Ятаро приходилось мириться с попытками правительства создать ему конкурентов в судоходной отрасли – специально для противодействия его бизнесу (Wray 1984; Yonekura and Shimizu 2010). Скорее, успех этих предпринимателей объяснялся тем, что они учились на примере зарубежных бизнесменов и фирм, с которыми им иногда приходилось сотрудничать, одновременно закладывая потенциал для победы над ними в конкурентной борьбе. Хотя объем ПИИ, поступавших в Японию, был невелик, необычайно большой объем знаний передавался фирмам, принадлежавшим местным собственникам, от таких многонациональных компаний, как Western Electric (Mason 1992; Wilkins 1990).

В более широкой перспективе перед Первой мировой войной западные деловые предприятия сыграли важную роль в сглаживании, пусть и далеко не полном, различий между культурами мира, что стало одним из наиболее значительных результатов глобализации. Феномен «кока-колонизации», о котором заговорили после 1945 года, не был чем-то совершенно новым: более ранние примеры того же рода обнаруживаются с конца XIX века, когда американская культура потребления стала распространяться по всему свету (Grazia 2005). Так, развитие международной индустрии красоты, к примеру, вносило единообразие в идеалы красоты, присущие разным культурам. До начала XIX века народы мира сильно различались по своим представлениям о гигиене, стандартам внешнего вида и способам соответствовать им. Однако современная индустрия красоты, появившаяся на Западе в XIX веке, а также выход на международную арену европейских и американских фирм превратили западные идеалы, нормы и традиционные способы достижения красоты в глобальный стандарт. В XIX веке такие предприниматели, как Харли Проктер из США и Томас Баррет и Уильям Левер из Великобритании, используя методы маркетинга и современные промышленные технологии, превратили мыло в продукт массового потребления, а также создали торговые марки, вызывавшие у покупателей эмоциональные и романтические ассоциации. Это полностью преобразило старинную мыловаренную отрасль европейской промышленности, которая до тех пор имела очень узкие масштабы (лишь в XIX веке купание вошло в привычку). Наперекор исторической действительности купание и использование мыла стали восприниматься как одно из достижений западного, белого человека (Jones 2010). Реклама мыла и других туалетных принадлежностей эксплуатировала грубые расовые стереотипы, представляя их как одно из средств привнесения «цивилизации» в жизнь колонизируемых народов (Burke 1996).