Кембриджская история капитализма. Том 2. Распространение капитализма: 1848 – наши дни: читать начало книги онлайн

С появлением этих идеалов сформировался и статус Парижа как «мировой столицы» моды и красоты. Одно из своеобразных последствий формирования глобальной экономики состояло в том, что страна или город происхождения товара становились все более значимым показателем его качества и престижности. В случае с индустрией красоты мировой столицей стали Франция и Париж, а впоследствии к ним присоединился Нью-Йорк (Jones 2010). Ярче всего эти этнические стереотипы, лежавшие в основе индустрии красоты, проявлялись в США: хотя перед Первой мировой войной более одной десятой населения этой страны составляли афроамериканцы, индустрия красоты в своем ассортименте товаров полностью игнорировала особенности их волос и кожи (Peiss 1998).

Западные косметические компании были не изобретателями, а, скорее, интерпретаторами этнических и культурных представлений, присущих их обществу. Хотя не было ничего удивительного в том, что на пике империализма народы Запада считали внешность белого человека самой совершенной – как и все остальное в западной цивилизации. Изобретательные стратегии маркетинга и брендинга служили укреплению и тиражированию этих стереотипов. По мере того как западный подход к красоте приобретал глобальный статус, идеалы и практики, распространенные в неевропейских государствах, стирались, хотя и с разной быстротой и в разной степени. Важность этого процесса нельзя недооценивать, учитывая, насколько сильно нормы красоты влияют на личную самооценку и, как показывают недавние исследования, на доход и другие параметры (Jones 2010).

Межвоенный период

Спад глобальной экономики в 1919–1939 годах – одна из важных тем экономической истории (см. гл. 1 настоящего тома). В это время происходило резкое снижение глобальных потоков капитала, торговли и рабочей силы (особенно усилилось оно после 1929 года), а единые рынки, созданные перед 1914 годом, распадались на части.

Войны, изъятие иностранной собственности, введение валютного контроля и таможенных пошлин ставили в межвоенный период компании, осуществлявшие международную деятельность, перед лицом многочисленных вызовов. И если до 1914 года менеджменту в первую очередь приходилось думать о том, как преодолеть географические расстояния, то впоследствии главным источником проблем стали правительства и их политика (Jones and Lubins-ki 2012). Это обстоятельство было парадоксальным. С точки зрения концепции CAGE[82], предложенной Гемаватом (Ghemawat 2001), продолжавшийся в межвоенный период прогресс технологий сокращал «географическое расстояние» между странами. Телефоны и автомобили вошли в массовое потребление, в особенности в Соединенных Штатах. Воздушный транспорт стал использоваться достаточно широко, несмотря на его дороговизну. Благодаря расцвету кинематографа и радио появлялась беспрецедентная возможность близко познакомиться с образом жизни – реальным или отраженным в искусстве – других стран, что способствовало дальнейшему обмену элементами культуры (Grazia 2005). Хотя благодаря технологиям людям становилось проще (по сравнению с прежними эпохами) путешествовать и знакомиться с жизнью друг друга, увиденное не всегда приходилось им по нраву. Национализм и расизм в межвоенный период расцвели пышным цветом. Применяя категории Гемавата, росло «административное расстояние», и в центре внимания правительств оказались деловые предприятия. По совокупности разнообразных причин правительства стремились воспрепятствовать деятельности иностранных компаний, а также миграции и притоку капитала из-за границы.

Во время Первой мировой войны, в условиях конфискации имущества компаний вражеских государств, вопрос о национальной принадлежности фирм стал занимать важное место в политической повестке. Несмотря на риторику «космополитичности бизнеса», набравшую популярность в конце XX века, 1914 год положил конец эпохе, когда происхождение фирм не имело значения. Теперь и капитализм, и бизнес приобрели и поддерживали гораздо более четкую национальную идентичность (Jones 2006). Конфискация филиалов немецких компаний правительствами США, Великобритании и других стран-союзниц во время Первой мировой войны не только свела почти к нулю немецкие ПИИ, но и послужила сигналом об окончании эпохи, в которую иностранные компании могли вести деятельность в большинстве стран более или менее на тех же условиях, что и местные фирмы. Революция 1917 года в России лишила Францию и Бельгию двух третей совокупных иностранных инвестиций. После окончания боевых действий гостеприимство по отношению к иностранным фирмам не возобновилось. Хотя в ходе Первой мировой войны США превратились из крупнейшего мирового заемщика в крупнейшего нетто-кредитора, американский национализм только усилился. Это привело к введению серьезных ограничений на иностранные доли в морских перевозках, телекоммуникациях, добыче полезных ископаемых и других отраслях (Wilkins 2002, 2004). Для фирм, пересекавших национальные границы, уровень рисков возрос и закрепился на новой высоте.

Эти ограничения на деятельность иностранных фирм находились в русле критики неограниченного капитализма, которая рассматривается в других главах настоящего тома. Однако распространение подобных идей и вытекавшей из них политики не следует рассматривать как нечто исключительно внешнее по отношению к мировому капитализму. Выгоды от глобализации предшествовавшей эпохи, взятые в самом широком смысле, не могли быть распределены равномерно. Лучше всего этот тезис иллюстрируют концессии на добычу полезных ископаемых, которые колониальные режимы и разнообразные диктаторы предоставляли западным фирмам. Если взять нефтяную промышленность, то в 1920-е годы был предпринят ряд безуспешных попыток перезаключить соглашения об обширных концессиях, которые Иран выдал принадлежавшей Британии Англо-иранской нефтяной компании. В 1938 году Мексика успешно экспроприировала предприятия, ранее построенные по британским и американским концессиям (Bamberg 1994; Maurer 2011).

Глобальный капитализм достиг своего расцвета в условиях западного колониального владычества и стал ассоциироваться с политической и расовой несправедливостью, порождаемой подобными режимами. Так, в Индии межвоенного времени Ганди выступал не только против британского империализма, но и критиковал глобальный капитализм в целом. Как видел альтернативу Ганди? Он критиковал фабричную текстильную промышленность и считал, что вместо нее нужно развивать деревни, облегчая тем самым нищету сельских жителей. Кроме того, он выступал за запрет отраслей, которые считал аморальными и вредными, например алкогольной промышленности, и предлагал превратить этические и религиозные ценности в руководящий принцип деловой жизни (Nanda 2003; Tripathi 2004).

Критика глобального бизнеса и ограничение его деятельности были важной частью нарратива деглобализации того периода. И все же за эти десятилетия многонациональные компании не исчезли. Отдельные режимы, настроенные яро националистически (например, Япония 1930-х годов) не впускали к себе иностранные инвестиции и оказывали давление на зарубежные компании. В то же время нацистский режим в Германии, хотя и применял валютный контроль, чтобы противодействовать выводу прибылей, не накладывал особых ограничений на деятельность иностранного бизнеса, запрещая только вхождение евреев и иных нежелательных лиц в состав менеджмента немецких филиалов зарубежных компаний. В результате американские и другие иностранные фирмы, такие как General Motors и IBM, могли обеспечивать рост своего бизнеса, хотя при этом им приходилось вкладывать полученные прибыли обратно в свои немецкие подразделения, что приводило к дальнейшему укреплению нацистского государства (Turner 2005; Wilkins 1974). А между тем жители гитлеровской Германии продолжали смотреть те же самые голливудские фильмы и покупать косметику тех же американских марок, что и потребители в Соединенных Штатах (Grazia 2005; Jones 2010). Если говорить более обобщенно, в межвоенный период международные компании не понесли такого сильного ущерба от остановки движения капитала, какого можно было бы ожидать, поскольку могли финансировать деятельность дочерних структур за счет полученных на местном рынке прибылей и занимать средства у местных банков (см. гл. 9 настоящего тома).

Деловые предприятия такого типа были более устойчивы, чем могло бы показаться по общему состоянию мировых рынков. В период после Первой мировой войны подобные фирмы почувствовали на себе лишь торможение темпов глобализации, а не ее сворачивание. В 1920-е годы немецкие фирмы выстроили свой международный бизнес заново (Jones and Lubinski 2012). В Великобритании, как и в других странах, в межвоенное время многонациональные компании закрыли дочерние фирмы, и это привело к сокращению инвестиций в обрабатывающую промышленность. Тем не менее это более чем компенсировалось вхождением в отрасль новых участников (Bostock and Jones 1994; Jones and Bostock 1996). В таких бурно развивавшихся отраслях производства потребительских благ, как автомобилестроение, фирмы продолжали вкладывать огромные средства в свои зарубежные филиалы (Bonin, Lung, and Tolliday 2003; Wilkins and Hill 1964). Несмотря на резкий спад объемов международной торговли, торговые дома, занимавшиеся операциями с сырьем (например, Bunge and Born и Andre) стремительно расширялись, укрепляя контроль над мировым рынком пшеницы и других сырьевых товаров (Guez 1998; Morgan 1979). Глобальные нити, связывавшие порты морскими поставками товаров, не только не оборвались, а стали еще крепче (Miller 2012). Хотя наступила эпоха падения цен на сырьевые товары и минералы, многонациональные компании вкладывали большие средства в разработку новых источников ископаемых, в частности медных рудников Восточной Африки и Бельгийского Конго и нефтяных месторождений Венесуэлы (Jones 2005a).

Многочисленные международные картели стремились к регулированию цен и уровня выпуска в глобальном масштабе. К началу 1930-х годов большая доля мировой торговли находилась под контролем подобного рода структур. В обрабатывающей промышленности в период с середины 1920-х годов и до конца Второй мировой войны мировой картель по производству ламп накаливания контролировал три четверти их мирового выпуска (Reich 1992). На рынках таких сырьевых товаров, как нефть, олово и чай, образовались обширные и устойчивые картели. Не слишком очевидно, какую роль в повествовании о глобальном капитализме должны играть эти организации. Хотя они и укладываются в историю об институтах, тормозивших в ту эпоху экономический рост, очевидно, что большинство картелей без сильной поддержки правительств не были бы способны контролировать рынки слишком долго и вскоре у них появлялись бы новые конкуренты. Важно, что зачастую в свертывании глобализации не было их вины. Во многих случаях они представляли собой скорее иную форму конкуренции, нежели полное уничтожение одного соперника другим. Иногда они выступали мощным механизмом передачи знаний и объектов интеллектуальной собственности между странами. Объединение в картель немецкой IG Farben и американской Standard Oil of New Jersey в 1930-е годы обеспечило распространение новых химических процессов на значительную территорию, и это был далеко не единственный пример широкого обмена патентами и знаниями внутри такого рода картелей (Fear 2008; Schroter 1988).

Несколько менее непосредственное участие глобальные фирмы принимали в развитии капитализма незападных стран, но и там они выступали в качестве важной ролевой модели для местных компаний, соперничали друг с другом в конкурентной борьбе, а иногда действовали и как партнеры. В этот период экономический рост современного типа в значительной степени обеспечивался местными предпринимателями, приступившими к созданию предприятий, способных конкурировать с западными фирмами – хотя большинство из них в то же время находилось в симбиотической связи с этими фирмами. Так, к примеру, после Первой мировой войны начался бурный рост индийского бизнеса. С маленьких полосок на западе и востоке страны современная промышленность перекинулась во многие другие регионы Индии. Во время войны Ганшьям Дас Бирла был первым представителем марвари (этнической группы, известной своими деловыми успехами), начавшим на постоянной основе осуществлять инвестиции в обрабатывающую промышленность. Его оскорблял расизм британцев, однако это не помешало ему учиться у них современным методам ведения бизнеса. Во время войны предприниматели-марвари и выходцы из других групп расширили свои вложения в обрабатывающую промышленность, иногда путем выкупа акций британских компаний. Индийские предприниматели вкладывали в новые отрасли, такие как сахароварение, изготовление бумаги, судоходство и химическое производство, а также бросили вызов британцам в джутовой и угледобывающей промышленности (Timburg 1978; Tripathi 2004).

Стремительный рост переживали и китайские предприятия современного типа. Часть из них развивалась в альянсе с западными фирмами, такими как British American Tobacco, которая сбывала свои сигареты не только через свою собственную организацию, но и через независимую китайскую фирму (Cox 2000). В период с 1914 по 1922 год объем производственных мощностей в текстильной промышленности также утроился и Китай стал самым быстро развивающимся производителем в мире. С середины 1920-х годов введение внешнеторговых бойкотов, ставшее выражением усиливавшегося китайского национализма, дало местному предпринимательству толчок к дальнейшему росту. Развитие этих предприятий приводило к появлению смешанных организационных форм, сочетавших западные и китайские практики ведения бизнеса (Chan 2006, 2010; Koll 2003; Zelin 2005). В отрасли фармацевтики и китайской медицины предприниматели проявили творческий подход к рекламным и сбытовым стратегиям, что позволило им выстроить бизнес не только в своей стране, но и в других регионах Юго-Восточной Азии (Cochran 2006).

Деловые предприятия после Второй мировой войны

Когда после окончания конфликта началось восстановление глобальной экономики, многонациональные компании внесли в этот процесс значительный вклад. Предприятия сферы услуг (управленческий консалтинг и реклама) а также гостиничного бизнеса и кинопроката выступали на международной арене важным проводником американских управленческих практик, ценностей и образа жизни (Quek 2012; West 1987). Разворачивая с конца 1950-х годов деятельность в глобальном масштабе, американские консалтинговые агентства, такие как McKinsey, одновременно формировали мировой рынок услуг и заполняли его. Они отбирали наилучшие управленческие практики в США и распространяли их на остальной мир – на первоначальном этапе в основном в Западную Европу, где они открывали свои отделения (Kipping 1999; McKenna 2006). Извлекая выгоду из существующей асимметрии информации, торговые компании выстраивали глобальные сети. Японские универсальные торговые компании (яп. сого сёся[83]), несмотря на попытки союзников после Второй мировой войны расформировать их, выжили и превратились в главный двигатель иностранной торговли и ПИИ Японии (Yonekawa 1990).

Европейские торговые компании с долгой историей, многие из которых перенесли полное разорение в период войны, также были восстановлены или воссозданы заново. Например, Jardine Matheson и Swire потеряли существенную часть своих активов в Китае после революции 1949 года. Однако они сумели развить новый бизнес в британском Гонконге и других частях региона, создав там порты, верфи, судоходные и авиационные компании и наладив их деятельность. Развитие группой Swire авиакомпании Cathay Pacific привело к появлению к 1960-м годам сильной авиационной инфраструктуры, способствовавшей экономической интеграции региона и связавшей Азию с Европой и Австралией (Jones 2000). Принадлежавшая Unilever Объединенная Африканская компания в Западной Африке перешла от торговли сырьем к созданию бизнеса в обрабатывающей промышленности, транспортировке товаров и розничной торговле. ОАК разрослась до крупнейшего делового предприятия в послевоенной Западной Африке и стала первопроходцем в сфере обрабатывающей промышленности региона (Jones 2005b; Fieldhouse 1994).

Особенно важную роль в послевоенном экономическом подъеме играли судоходные компании. Морской транспорт отвечал за львиную долю международной торговли, в том числе топливом, сырьем и продовольствием, нужным западному миру и Японии. Новое поколение греческих судовладельцев под предводительством Аристотеля Онассиса и Ставроса Ниархоса основало ряд новых компаний в сфере крупнотоннажных морских перевозок, воспользовавшись выгодами, которые создавала разница регулятивных режимов между различными государствами, – в частности, выбирая, под каким флагом регистрировать свои судна. Используя такие финансовые инновации, как кредитование под залог морского чартера (charter)[84], эти компании осуществляли строительство танкеров большой грузоподъемности для перевозки нефти, являвшейся главным источником топлива для послевоенного экономического роста. Доля греческих грузовых компаний в мировых морских грузоперевозках выросла с 3 % в 1949 году до 15 % в 1973 году (Harlaftis 1993).

Также возросло значение международных банков (Jones 1993). Британским и американским кредитным организациям, осуществлявшим заграничные операции, таким как Банк Лондона и Южной Америки и Citibank соответственно, удалось воспользоваться либеральной политикой Банка Англии в отношении рынка иностранной валюты, проводившейся им в конце 1950-х годов. В результате образовался лондонской рынок евродолларов, давший богатый источник финансирования для глобального капитализма. После Великой депрессии, стремясь поддерживать стабильность, правительства постарались поставить под жесткий контроль свои финансовые рынки и установили между ними перегородки в виде контроля над движением валюты. Вскоре образовались новые нерегулируемые рынки евровалюты и еврооблигаций, куда с регулируемых национальных рынков постепенно перемещалась все большая доля посреднических финансовых операций. Эти новые финансовые рынки имели глобальный охват, хотя физически располагались в небольшом числе центров во главе с Лондоном. Размещались они и офшорных зонах, куда их притягивал не размер внутреннего рынка, а сочетание регулятивных и фискальных условий, а также политической стабильности (Jones 1992; Michie 1992; Roberts 1994; Schenk 2001, 2011).

Коммерческие и инвестиционные банки на новых еврорынках создавали все большее число инновационных финансовых продуктов, пользуясь сначала негласной, а затем и открытой поддержкой британского и американского правительства (Helleiner 1994). Банкиры, создавая эти рынки, подрывали стратегию правительств, желавших тщательно регулировать финансовые операции. В некоторых случаях (например, с британским торговым банком Warburg) они руководствовались нескрываемыми политическими и экономическими амбициями – разрушить национальный суверенитет государств и ускорить европейскую интеграцию (Ferguson 2009).

Сосредоточение международных финансовых рынков в небольшом числе географических точек отражало более общую тенденцию послевоенного десятилетия – деловая жизнь концентрировалась в определенном наборе городов и регионов. Причиной тому стали преимущества, вытекавшие из географической близости и создания агломераций. Хотя кластеризация всегда была характерна для мировой экономики, увеличение важности производства знания и работников, занятых в этом производстве, усилило эту тенденцию. Хороший пример – возникновение в 1950-х и 1960-х годах Силиконовой долины. Уникальное сочетание технологических навыков, образовательных институтов и венчурного капитала в этом кластере привело к созданию множества предпринимательских фирм, занявших господствующее положение во многих сегментах информационно-коммуникационной отрасли вплоть до конца столетия (Lecuyer 2005). Тенденция к образованию кластеров также наблюдалась в отрасли производства предметов роскоши, где важную роль играл доступ к необходимым навыкам и сопряженным отраслям, а также фактор страны-происхождения. В ходе 1970-х годов в Италии, имевшей давние конкурентные преимущества в производстве шелковых изделий, мировым центром моды стал Милан, сумевший скопить необходимые ресурсы и доказавший свою способность объединить творцов и управленцев (Merlo and Polese 2006).

В течение 1950-х годов большинство международных картелей, созданных в межвоенное время, было расформировано. В то же время возрос масштаб инвестиций американских промышленных компаний в страны Западной Европы. Изначально это был ответ на «долларовый голод», стимулировавший американские фирмы открывать европейские фабрики, продукция которых была бы доступна клиентам, не имевшим долларов для покупки импорта из США (Wilkins 1974). На первоначальном этапе рационализация производства почти не осуществлялась и уровень внутрифирменной торговли был невелик. Однако с наступлением 1960-х годов компании устремились к географической и функциональной интеграции своих международных подразделений. Процесс создания интегрированных производственных систем был сложным. Хотя еще в 1950-е годы Unilever, например, была в числе активных сторонников европейской экономической интеграции, региональное объединение собственного производства и сбыта удавалось ей с трудом (Jones and Miskell 2005).

Послевоенные десятилетия – в особенности в США – были классической эпохой деятельности описанных Чандлером крупных корпораций, управлявшихся профессиональными менеджерами и штамповавших инновации для целого ряда отраслей обрабатывающей промышленности. Американские фирмы имели превосходство в области новых технологий и стремились удержать в своем бизнесе созданные инновации и другие источники добавленной стоимости. В результате, например, в компьютерной отрасли, западноевропейским фирмам, не говоря уже о бизнесе развивающихся стран, оказалось не под силу выстроить устойчивые предприятия. Передовые знания были заперты в рамках крупных западных корпораций, а также в границах географических кластеров, подобных Силиконовой долине.

На протяжении послевоенных десятилетий глобальность капитализма оставалась достаточно условной. Коммунистические режимы Советского Союза, Восточной Европы и Китая не допускали капиталистические фирмы на свою территорию (см. гл. 2 настоящего тома). После революции 1949 года Китай за несколько лет экспроприировал собственность иностранных предприятий (Thompson 1979). Коммунистический мир походил на «альтернативную» систему глобальной экономики, но без капиталистических фирм – по крайней мере до того момента, как политические отношения между Китаем и Советским Союзом не испортились и усилия по экономической интеграции не прекратились. И все же, даже для этих стран глобальный капитализм имел значение. На пике культурной революции Мао Цзэдуна китайский режим извлек значительную выгоду из финансовых институтов и рынков Гонконга (Schenk 2011). В таких отраслях, как производство средств по уходу за волосами, по крайней мере начиная с 1970-х годов, западные фирмы продавали восточноевропейским государственным фирмам ингредиенты для изготовления продукции, а иногда также предоставляли лицензии на свои технологии (Jones 2010).

Даже если оставить в стороне коммунистические страны, многие государства мира воспрещали либо ограничивали деятельность иностранных компаний в некоторых или во всех отраслях. Благодаря жесткому валютному контролю правительства европейских и иных развитых стран могли подвергать тщательной проверке, а иногда запрещать инвестиции, поступавшие от других фирм. В основных европейских экономиках, таких как Франция, Великобритания и Италия, большие сегменты промышленности были национализированы и выведены из-под капиталистического контроля – как местного, так и иностранного. Соединенные Штаты в целом были более открыты к иностранным фирмам, хотя они не допускались в секторы, имевшие стратегическое значение, в том числе в оборону, авиапром, теле- и радиовещание.

В постколониальном мире глобальный капитализм был помещен в еще более тесные рамки. И в Африке, и в Азии иностранные фирмы подвергались ограничениям и экспроприации. Если перевалочные пункты и бывшие аванпосты колониализма (Сингапур, Гонконг и другие) достигали бурного экономического роста, сохраняя двери для транснациональных компаний открытыми, то их соседи – новые индустриальные страны (НИС) в лице Южной Кореи и Тайваня, – добивались не меньшего успеха, по примеру Японии накладывая ограничения на деятельность фирм с зарубежным капиталом. В 1970-е годы государства Ближнего Востока и некоторые другие экспроприировали иностранные активы, вследствие чего западные фирмы лишились значительной части собственности на природные ресурсы. В 1970 году во владении семи главных западных нефтяных компаний находилось 69 % мировых запасов сырой нефти. К 1979 году эта доля упала до 24 %. К 1980 году две трети мировых инвестиций многонациональных компаний уже размещалось в странах Западной Европы и Северной Америки. Одна только Великобритания потребляла больше прямых иностранных инвестиций, чем вся Африка и Азия, вместе взятые. Вне западного мира потоки ПИИ достигали громадного уровня концентрации. Что касается Азии, Китай не получал ПИИ, а Япония и Индия получали их в ничтожном объеме. Большая часть инвестиций доставалась горстке государств, расположенных в Юго-Восточной Азии, где такие фирмы, как Intel, стали размещать сборочные производства, требовавшие дешевого труда, сохраняя операции с более высокой добавленной стоимостью в развитых странах (Jones 2005a).

Политика активного вмешательства в экономику и им-портозамещения, преобладавшая в большей части незападного мира в 1950-1980-е годы, подверглась широкой (и справедливой) критике за тот негативный эффект, который она оказывала на экономический рост и производительность, а также за порождаемую ею коррупцию. Поэтому тем более удивительно, что именно в эти десятилетия на свет появились многие незападные многонациональные компании. Благодаря протекционизму – и при условии хорошего управления – местные фирмы в обрабатывающей промышленности и сфере услуг могли достичь нужного масштаба деятельности на своем внутреннем рынке. Компания Cemex, занимающая сегодня третье место в мире по выпуску цемента, была основана в Мексике в 1906 году и, развиваясь в условиях протекционизма, медленно превратилась сначала в игрока регионального уровня, а затем, в 1970-е годы, и международного. После того как IBM и другие американские компьютерные компании покинули Индию в 1970-е годы, на которые пришелся пик государственного вмешательства в экономику и протекционизма, в отрасли услуг программного обеспечения освободилось место для индийских фирм, таких как Tata Consulting Services. Они заложили основу для успешного развития в Индии аутсорсинга в сфере разработки программного обеспечения (Athreye 2005; Tripathi 2004).

Кроме того, сталкиваясь с угрозой полного исчезновения, глобальный бизнес часто предпочитал изменить свои формы, и эта эластичность стала его ключевой чертой. Несмотря на потерю огромной доли собственности на природные ресурсы западными компаниями, особенно в ходе 1970-х годов, они по-прежнему управляли торговлей сырьевыми товарами и сохраняли господствующее положение в других видах деятельности с высокой добавленной стоимостью. Мировая торговля сырьем все больше сосредоточивалась в руках гигантских торговых фирм, таких как Cargill, которая занималась торговлей зерном и была крупнейшей частной компанией в Соединенных Штатах (Broehl 1992, 1998). Потеряв контроль над нефтяными месторождениями во множестве стран, крупные интегрированные нефтяные компании сохраняли рычаги управления перерабатывающими заводами, танкерами и инфраструктурой доставки грузов. Ключевую роль в глобальной экономике стали играть новые виды независимых торговых компаний. Торговый дом Marc Rich, основанный в 1974 году, к 1980 году достиг выручки в 15 млрд долларов. Процветание ему принесла торговля нефтью, благодаря которой он стал крупнейшей в мире независимой компанией отрасли (Ammann 2009; Амманн 2018).

Некоторые фирмы, сталкиваясь с враждебностью к иностранцам и недоброжелательной политикой местных правительств, проявили большую изобретательность в выборе стратегии. Они стали работать с идентичностью местного населения. В 1947 году американская сеть универмагов Sears запустила успешный бизнес в Мексике, стране, которая лишь десятилетием ранее изгнала иностранные нефтяные компании и имела, по общему признанию, репутацию крайне националистического государства. Sears приложила немало усилий, чтобы выработать привлекательную для мексиканцев стратегию, включавшую такие виды политики, как участие работников в прибылях, пенсионное обеспечение и льготные обеды – в традициях Мексиканской революции (Moreno 2003). Unilever удалось сохранить крупный бизнес по производству потребительских товаров в Индии и на других формирующихся рынках, таких как Турция, благодаря найму на высшие управленческие посты представителей местных национальностей, продаже долей в акционерном капитале локальным инвесторам и вложениям в те отрасли, которые желало развивать местное правительство – например, в химическую промышленность Индии (Jones 2005b, 2007).

Многонациональные компании убедились, что активное вмешательство правительств в экономику можно обратить в свою пользу. В Латинской Америке в послевоенное время правительства в целях импортозамещения в обрабатывающей промышленности устанавливали высокие таможенные пошлины, не запрещая при этом иностранным фирмам владеть собственностью. Как видно из табл. 6.2, в 1980 году Бразилия входила в десятку крупнейших стран – получателей ПИИ. Правительства Бразилии и других латиноамериканских стран создавали для иностранных фирм стимулы к строительству обрабатывающих производств. С тех пор политика импортозамещения превратилась в объект всеобщих насмешек – отчасти потому, что стала прочно связываться с хроническими ошибками в макроэкономическом управлении, которые привели к гиперинфляции в Бразилии и других странах в 1970-е и 1980-е годы. Тем не менее она позволила создать большой объем новых промышленных мощностей.

Один из самых поразительных примеров – создание крупной автомобилестроительной отрасли в Бразилии начиная с 1950-х годов. Американские гиганты Ford и General Motors изначально не хотели идти навстречу бразильскому правительству, желавшему запустить местное производство. Зато немецкий концерн VW, пользуясь выгодами от субсидируемого валютного курса, открыл местные заводы, что позволило ему неожиданно вырваться в лидеры. Ему удалось быстро захватить крупную долю рынка у американских фирм, которые поставляли в Бразилию сборочные комплекты для крупноузловой сборки. К 1980 году VW, к которому присоединились, ведущие фирмы США и других стран, выпускал в Бразилии более миллиона машин в год, подняв эту страну до десятого места по размеру автомобильной промышленности. Несмотря на оборотную сторону такой политики – формирование избыточных мощностей и низкий уровень производительности, VW удалось заложить основу для крупнейшей автомобилестроительной отрасли на субконтиненте (Shapiro 1994).

[82] Аббревиатура от Cultural, Administrative, Geographical and Economic – модель оценки культурной, административной, географической и экономической близости стран, предложенная индийским экономистом Панкаджем Гемаватом. – Прим. пер.

[83] «Всеобъемлющие торговые фирмы» – компании, охватывающие все отрасли экономики, занимающиеся оптовой торговлей и продвижением товаров, как в Японии, так и за ее пределами. – Прим. пер.

[84] Договор между судовладельцем и отправителем груза (фрахтователем) о перевозке морских грузов. – Прим. пер.