Миша Давиташвили часто посещает В. И. Ленина и рассказывает ему о состоянии партийной работы в Грузии и на Кавказе, рассказывает о Сталине, о своем сердечном и любимом друге Сосо. […] Сосо в то время в ссылке в Сибири. Чем дальше Миша Давиташвили от Сосо, тем более он жаждет его видеть и поговорить с ним. Но как узнать адрес Сосо? Давиташвили мог бы написать ему много важных новостей о Ленине, о той великой партийной борьбе, которую вел тогда В. И. Ленин против меньшевиков. Но инициативу в восстановлении связи с другом взял на себя Сосо. Он посылает ему в Швейцарию для основателя нашей партии великого Ленина восторженное письмо, в котором называет Ленина «горным орлом», а Ленин в своем ответе на письмо Сталина называет его «пламенным колхидцем». Таким образом, первое заочное знакомство и сближение между двумя великими вождями произошло через Мишу Давиташвили.
Из воспоминаний Г. Паркадзе о М. Давиташвили
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 45.
№ 7
Сталин:
Впервые я познакомился с Лениным в 1903 году. Правда, это знакомство было не личное, а заочное, в порядке переписки. Но оно оставило во мне неизгладимое впечатление, которое не покидало меня за все время моей работы в партии. Я находился тогда в Сибири в ссылке. Знакомство с революционной деятельностью Ленина с конца 90-х годов и особенно после 1901 года, после издания «Искры», привело меня к убеждению, что мы имеем в лице Ленина человека необыкновенного. Он не был тогда в моих глазах простым руководителем партии, он был ее фактическим создателем, ибо он один понимал внутреннюю сущность и неотложные нужды нашей партии. Когда я сравнивал его с остальными руководителями нашей партии, мне все время казалось, что соратники Ленина – Плеханов, Мартов, Аксельрод и другие – стоят ниже Ленина целой головой, что Ленин в сравнении с ними не просто один из руководителей, а руководитель высшего типа, горный орел, не знающий страха в борьбе и смело ведущий вперед партию по неизведанным путям русского революционного движения. Это впечатление так глубоко запало мне в душу, что я почувствовал необходимость написать о нем одному своему близкому другу, находившемуся тогда в эмиграции, требуя от него отзыва. Через несколько времени, будучи уже в ссылке в Сибири, – это было в конце 1903 года, – я получил восторженный ответ от моего друга и простое, но глубоко содержательное письмо Ленина, которого, как оказалось, познакомил мой друг с моим письмом. Письмецо Ленина было сравнительно небольшое, но оно давало смелую, бесстрашную критику практики нашей партии и замечательно ясное и сжатое изложение всего плана работы партии на ближайший период. Только Ленин умел писать о самых запутанных вещах так просто и ясно, сжато и смело, – когда каждая фраза не говорит, а стреляет. Это простое и смелое письмецо еще больше укрепило меня в том, что мы имеем в лице Ленина горного орла нашей партии. Не могу себе простить, что это письмо Ленина, как и многие другие письма, по привычке старого подпольщика, я предал сожжению.
Сталин И. В. О Ленине: Речь на вечере кремлевских курсантов 28 января 1924 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т 6. С. 52-54.
№ 8
А. А. Гусинский[442]:
В 1903 г. летом, несколько позже других кавказских товарищей, прибыл т. Сталин, назначенный в Новую Уду, но задержавшийся на некоторое время в Балаганске.
Это был молодой, стройный, сухощавый горец с небольшой бородкой Иосиф («Сосо») Джугашвили. […]
Во время короткого первого пребывания т. Сталина я очень часто встречался с ним. Тов. Сталин несколько сторонился от ППС [443] и поэтому чаще бывал в обществе российских социал-демократов, в частности у меня.
Я тогда еще не оправился от тяжелой болезни, результата двухлетней одиночки и голодовки, был среди с.д. единственным рабочим тяжелой промышленности, активным участником крупной забастовки на юге России, и этим, вероятно, объясняется то, что он особенно часто бывал на моей квартире.
С грузинами т. Сталин явно не ладил и вел с ними горячие споры на грузинском языке.
Не раз я гулял с ним после споров и хорошо помню, как он, сдвинув на затылок папаху, сердито напевал грузинскую песню, как он мне объяснял, – грузинскую марсельезу.
Тов. Сталин пробыл тогда в Балаганске, кажется, около месяца, и ему так и не удалось отбиться от поездки в Новую Уду.
Было очевидно, что он и не думает отбывать ссылку и при первой возможности совершит побег, но по соображениям конспирации об этом не говорили.
Из Балаганска было значительно легче бежать, чем из села Н[овая] Уда; уже несколько человек удачно бежали из города, но к побегу т. Сталина не все было готово.
Вообще из балаганской колонии побеги всегда удавались благодаря коллективному участию большинства ссыльных. […]
Полицейских мы в квартиры не пускали, вынуждая их бегать по улице, чтобы увидеть кого-либо случайно, а запрещение выходить «за поскотину»[444] демонстративно игнорировалось всей ссылкой.
Воспитав таким образом полицию и приучив их к тому, что мы уходили без разрешения в далекие окрестности на охоту, мы учащали отлучки (все, кто только мог) на долгие сроки именно тогда, когда кто-либо решал бежать: это делалось для того, чтобы рассеять внимание полиции.
Так, при побеге одного товарища – минского рабочего лесной промышленности, я отправился тайком вверх по реке верст за 60, кажется, в Каменку, где также были ссыльные, а оттуда вернулся на лодке, причалив через 2-3 дня как раз против полицейского управления, куда меня сейчас же забрали для допроса.
В то же время мое отсутствие ссылкой демонстративно не скрывалось, и полиция решила, что бежал я, а не другой «преступник».
После моей, такой легкой «поимки» ловить действительно бежавшего было уже поздно.
Гораздо труднее, конечно, было бежать из Новой Уды, где кроме т.Сталина был только, если помню, т. Гогуа, а надзор естественно сильнее, один надзиратель на двух человек.
Все же т.Сталин совершил побег из Новой Уды. Побег он совершил в суровые сибирские морозы, когда побеги очень тяжелы, но зато и надзор ослабевает. Во время этого побега я вторично и встретился с т. Сталиным.
Ночью, зимой 1903 г., в трескучий мороз, больше 30о по Реомюру, я услышал стук в дверь. Не торопясь одеваюсь, подхожу к двери и окликаю: «Кто?» К моему удивлению, я в ответ услышал характерный голос: «Отопри, Абрам, это я, Сосо». Это был т. Сталин.
Вошел иззябший, обледеневший Сосо. Для сибирской зимы он был одет весьма легкомысленно: бурка, легкая папаха и щегольской кавказский башлык.
Особенно бросалось в глаза несоответствие с суровым холодом его легкой кавказской шапки на сафьянной подкладке и белого башлыка (этот самый башлык, понравившийся моей жене и маленькой дочке, т. Сталин по кавказскому обычаю подарил им).
Несколько дней отдыхал и отогревался у меня т. Сталин, пока был подготовлен надежный ямщик для дальнейшего пути к ст[анции] желѣзной] дороги, не то Черемхово, не то Тыреть – километрах в 80 от Балаганска. Документы у него были уже. Эти дни, исторического значения которых я тогда не предвидел, т. Сталин провел безвыходно со мной и моей семьей в полной безопасности. Надзирателя в квартиру мы не впускали, а через обледеневшие окна увидеть что-либо было невозможно. Конечно, и посещение нашей квартиры другими товарищами было значительно сокращено из осторожности. Конспирация соблюдалась тогда вообще строго. С другой стороны, я и жена выходили как можно чаще, чтобы попадаться на глаза полиции и отвлечь внимание от нашей квартиры.