— Да ты брось антимонии разводить. У меня денег навалом!
— Спасибо, Сергей, не буду звонить.
— Вот чудило! Ну завтра получишь — отдашь.
— Да не в том дело. Просто раз я уже решил возвращаться, приеду и там разберусь. А по телефону — только и себя дергать, и других.
— Хозяин — барин, — сказал Сергей раздумчиво. — Я, наверное, и так слишком раскомандовался.
Трошкин знал, где находится архангельское отделение нашей конторы, и вызвался проводить меня.
В очереди у кассы мы нашли Пожалостина. Не объясняя деталей, я сказал ему, что должен немедленно списаться. Капитан погрустнел:
— Очень жаль! Где я такого матроса найду? Но, если надо, я, конечно, удерживать не буду. Даже наоборот, постараюсь помочь, чтоб вам две недели не отрабатывать. Дело, видно, спешное?
— Хорошо бы побыстрее.
— Ладно. Оставьте заявление. Я с кем надо поговорю. К семнадцати будьте у причала.
— Спасибо, Борис Викторович. Мне, ей-богу, самому неловко, что так вышло.
— Бывает! Бывает! Всякое бывает! М-да, бывает!
Мне показалось, будь он сейчас в рубке, обязательно бы запел…
Я обещал, что нынешний, сорокавосьмилетний, не буду вмешиваться в повествование того парня, который когда-то назывался моим именем. И выдержал это обещание почти до конца. Но все же на этой — одной из последних — странице вынужден наложенное самим на себя ограничение нарушить. Ибо есть вопрос, на который и сегодня не могу ответить себе совершенно искренне. Я так и не знаю, бросил ли бы тогдашний Юрий Булавин в таком спешном порядке свой «омик», если бы мог предугадать, что его ждет. Как бы вообще он повел себя, если б все же позвонил Маркину и узнал от него, что Ренч умер за несколько дней до того, как караван перегонщиков пришел в Архангельск. И в борьбе с Большим Юрию пришлось полагаться только на собственные силы, отчего и затянулась она на годы…
И тем паче не знаю, так ли поступил бы этот парень, звавшийся моим именем, если бы какая-нибудь сверхпроницательная гадалка сообщила ему, что сына Наташа не родит. Вмешается нелепый случай: в начале зимы она поскользнется, сильно ударится о лед и встать сама уже не сможет — произойдет выкидыш. А еще два года спустя Юрий и Наташа разойдутся — без особой боли и без особых сожалений, поняв, что жизнь далеко разметала их, и ничто, кроме дорогих воспоминаний о юношеской любви, их более не связывает.
Да, трудно мне вообразить, как бы поступил этот парень, кабы знал, сколько еще самых неожиданных испытаний выпадет на его долю, как медленно, с какими огромными душевными усилиями обретет он то качество, которое более всего ценит в нем женщина, ставшая его подругой жизни, и которое она называет спокойное мужество.
Впрочем, может, в том и счастье молодости, что мы не догадываемся — даже интуитивно — о будущих каверзах судьбы?
Через три дня после того, как подано было заявление об уходе, к нам на судно прибыл новый матрос, и Пожалостин сказал, что я могу ехать. Рейдовая мошка — опять дежурил Макар Зыкин — отходила всего через полчаса. Я наскоро сложил чемодан и рюкзак.
Герка долго тряс мою руку:
— Жалко, что так все вышло. Но мы-то в одном городе живем. Сто раз свидимся.
— Забрать бы тебя с собой. На душе было б легче. Эх ты, мое поражение.
— Да ну! Не бери в голову! Чего ты меня отпеваешь. Я парень веселый. Все будет путем.
— Ну, дай-то Бог.
Старпом, как всегда по утрам мрачный с похмелья, схватил и вытащил на палубу мои вещи. Я пытался остановить его, но он не дал:
— Закон. Тот, кто списывается, шмотки не тронет. Друзья несут.
— Друзья?
— А что? Я на расстоянии даже любить тебя буду. К тому же должок за мной — неоплатный. Одним словом, спасибо.
— Пожалуйста. Хотя сам понимаешь, мне тоже обидно, что тебе есть за что меня благодарить.
— Чего ты такой злой? Ведь не увидимся больше!
— Да, это слава Богу!