— Одевайтесь скорей, почтальон у дверей, — пел Пожалостин.
На почтамте мне выдали два письма от матери в маленьких аккуратных конвертиках, которые она очень любит и специально где-то раздобывает.
Я стоял, тасуя письма, — все не мог решить, с какого начать, когда девушка, высунувшись из окошка «до востребования», крикнула:
— Булавин, вернитесь! Вам телеграмму принесли.
Телеграмма оказалась от Маркина — всего три слова:
«Прошу срочно позвонить».
Я двинулся к окошку междугородного телефона. Очередь была небольшая, но те несколько минут, пока я стоял, все время испуганно билась мысль — не натворил ли там что-нибудь «раб Гермеса».
Когда подошла моя очередь и девушка из окна спросила заученно: «Какой город? Что в Москве?». Я вдруг сообразил, что не взял с собой телефонную книжку, а наизусть номера Маркина не помню.
— В Москве? — переспросил я и замялся.
— Могли бы подготовиться, — пулеметной очередью сыпанула девушка. — Людей задерживаете.
Я молчал.
— Если вы не знаете, куда звонить, погуляйте, — отрезала телефонистка. — Следующий.
— Знаю, знаю, — произнес я торопливо и вдруг неожиданно для себя назвал Наташин номер.
Трудно сказать, решился ли бы я на это, если б стал заранее обдумывать свой шаг.
На мое счастье, разговор дали почти мгновенно. Когда по радио на весь зал громко объявили знакомые цифры, я почувствовал себя так, будто всем присутствующим стала известна моя тайна. Я ковылял в кабину, удивленно разглядывая равнодушных, занятых своим людей. Схватив трубку, я услышал Наташин голос:
— Да, да, совершенно верно.
И тут же торопливо заученное:
— Ответьте Архангельску, соединяю.
У меня мелькнул в голове какой-то глуповатый символ. Мол, девушка и сама не догадывается, что говорит: ведь, может быть, она действительно соединяет нас.
— Наташа! — выдохнул я и запнулся.
Несколько секунд висела напряженная тишина. Потом Наташин голос, тоже дрожащий, почти неузнаваемый, вдруг прошептал:
— Юра? Юра! Это ты? Это ты!
— Ну конечно! Это я, Наташа.
— Медведь! — теперь она закричала так, что уху стало больно. — Я знала, что ты позвонишь, я чувствовала. Я все время у телефона… — И отчетливо стали слышны ее всхлипы.
— Ты не плачь, Наташа! Не плачь! — Я, кажется, забыл все остальные слова и потому только и повторял: — Не плачь! Ну не плачь!
— Да я ничего, — сказала она сдавленно. — Как ты? Совсем оморячился?
— Вот до Архангельска добрался. По речкам.
— Представляю, как к тебе там девки липнут. Ты же у меня такой красивый!
— Да что ты, Наташа!
Но она уже ревела вовсю, а я, будто превратился в Пожалостина, повторял на разные лады: «Не плачь!» Такой содержательный разговор!