— Ну и рожицы! Смотреть невозможно. Так оба и сияете.
Но к Любе мы ходили редко, кажется, всего два раза.
Нам никто не был нужен. Мы вообще бы, наверное, не выходили из своей комнаты, если б не голод. Только острое желание есть заставляло нас около полудня отрываться друг от друга, натягивать одежду и топать в ресторан — единственное место в городе, где сносно кормили. Стояли сильные морозы, снег под нашими ногами хрустел, как капустные листья. Когда мы добегали до ресторана, то чувствовали волчий аппетит и набрасывались на еду с такой жадностью, что даже видавшие виды официантки удивленно разглядывали нас.
Из ресторана мы выползали отяжелевшие, медлительные. И поначалу шли не спеша — пока мороз не выгонял из нас накопленное в помещении тепло. Тогда мы прибавляли шагу, заскакивали в магазинчики, где что-то на ходу прихватывали на ужин, а к дому, уже совсем замерзшие, мчались бегом. Потом мы грелись у огромного бока печки, посмеиваясь и поддразнивая друг друга.
Но долго стоять, прислонившись к печке, я не мог, Наташа, с пылающими щеками, была так прекрасна, что у меня начинало мутиться в голове, и я медленно приближался к ней. Она улыбалась, а зрачки ее мгновенно расширялись, приобретая странное выражение. Рот ее будто сводило судорогой, и верхние зубы как бы сами собой покусывали нижнюю губу. А когда я дотрагивался до нее, она, словно цепкий зверек, подпрыгивала и повисала на мне. По всей комнате разлеталась одежда, и мы падали на широченное хозяйское ложе, стрелявшее каждой своей пружиной, как артиллерийское орудие.
Однажды утром меня разбудил Наташин смех. Сидя на кровати, она хохотала взахлеб.
— Что ты? — сонно спросил я.
— Ну, Медведь, совсем мы с тобой озверели. Десять дней в Угличе, а ни одной церкви не видели. Вот так интеллектуалы!
— Может, это ничего? — сказал я неуверенно. — Ведь здесь же не памятники античности.
Но Наташа была неумолима. Укутавшись как можно теплее, мы зашли за Любой и отправились смотреть городские достопримечательности. Я их, честно сказать, почти не запомнил.
В последнюю ночь перед отъездом в Москву я сказал ей то, что давно собирался сказать, но не мог, потому что — пусть это и удивит кого-то, но было именно так — не мог, стеснялся.
Я сказал ей:
— Наташа, давай поженимся.
Она крепко прижалась ко мне и зашептала:
— Ты очень хороший, Медведь, благородный, добрый и огромный.
— Значит, да? — спросил я.
— Послушай, Медведик. — Она чуть отстранилась от меня и заговорила рассудительно. — Это, конечно, было бы прекрасно, вот так, все время рядом. Но, милый, мы же еще не совсем самостоятельные. Нам не на что жить. И потому мы вынуждены будем существовать в роли прихлебал при твоей мамаше или при моих предках — неважно. А прихлебал всегда начинают гнуть по-своему: то у них не так, другое не так. Нет, этого я не хочу, Медведь. Так нам все испортят.
— Я могу уйти на заочное…
— Ни за что! Я этого не допущу. Ты — математик и должен жить математикой!
— Но как же быть?
— Господи, разве нам с тобой плохо?
— Нам прекрасно.
— Ну вот. И я твоя. Вот она вся — рядом. Что же еще?
— Но…
— Нет, Медведь, никаких «но», нет этих «но»! Все прекрасно. Так все и будет. И, может, так даже лучше — без горшков, кастрюль и общего хозяйства. Пусть это придет после. Ну не сопи обиженно! Я тебя люблю! И хочу только одного — чтобы все и дальше было как сейчас. Мы же с тобой не гнали события кнутом, и вот какие теперь счастливые. Так будем и дальше мудрыми. Пусть все и дальше складывается естественно.
Оставалось одно — согласиться. Хотя по мне наша женитьба вовсе не была бы подхлестыванием событий. Но такие мысли недолго тяготили меня. Мы были вместе, мы любили друг друга — и это, в конце концов, было главное.
Так продолжалось два с половиной года. Я закончил пятый курс, оставалось защитить диплом. И летом я решил никуда не ездить, а посидеть два месяца над дипломной работой, которая явно не клеилась. Наташа заявила, что раз я не еду, то и она никуда не поедет. Весь июль она моталась между Москвой и дачей, но виделись мы нечасто — я вкалывал часов по пятнадцать в день и жестко выполнял нормы, которые сам перед собой ставил. Отрываться от работы я позволял себе не чаще двух раз в неделю.
Стояло холодное сырое лето. Мне такая погода была на руку, но Наташа ныла — вот, даже на речку не сходишь. Под конец месяца она сказала, что совсем отсырела от этих проклятых дождей и страшно хочет на юг пожариться на солнце.
— Ну и поезжай! — сказал я, гордый сознанием того, что освобождаю ее от добровольной жертвы.
— Правда, Медведь! — подхватила Наташа. — Это ведь и для тебя хорошо. Я не буду к тебе приставать, и ты сможешь весь уйти в свои формулы.