Я стал перелезать на дебаркадер.
— Иди, — повторил капитан. — Зови сюда ребят.
— Как? — остановился я. — Вы действительно нас подбросите?
Капитан улыбнулся:
— А то оставим пропадать! Зови, говорят, пока не раздумал, — дурашливо крикнул он и приказал парню: — Заводи, Серега!
Когда мы с Геркой затащили старпома на палубу, она уже подрагивала от работы двигателя. Халин попытался было произнести речь о роли солидарности в жизни моряков, но капитан рубанул ему:
— Сядь!
И старпом сразу покорился — уселся на ту самую скамеечку, где раньше сидели парень с девушкой. Однако продолжал ораторствовать заплетающимся языком.
Из надстройки появилась девушка.
— Поесть не хотите? — спросила она.
Мы с Геркой дружно отказались.
Капитан обнял девушку, притянул к себе.
— Дочка! — сказал он. — Коком у меня ходит. Я ее нынешней весной за механика своего выдал. Во какую семейственность развел! — И он счастливо рассмеялся.
На коротком переходе до устья Коржечны Халин совершил последний в ту ночь подвиг. Когда катер отошел от пристани и на палубе стало свежо, старпом перешел в рубку. Здесь он увидел девушку и двинулся на нее в атаку. Я заметил это не сразу, ибо по просьбе капитана стоял рядом с ним и помогал сориентироваться, чтобы в темноте не проскочить мимо наших судов. А когда обернулся и увидел, что старпом уже руки пускает в ход, бросился его унимать.
Но девушка остановила меня:
— Да не бойтесь вы! Вот беспокойный! Что, я сама с пьяным не справлюсь? Помогайте лучше папаше.
Через несколько минут катер подошел к нашему «омику». Старпома мы перетащили на борт с большим трудом. Когда катер уже отвалил, он все еще кричал пожилому капитану:
— Отец! Не уходи! Возьми на свою лайбу. У тебя народ хороший! И дочь красавица! Я моряк что надо! Возьми!
— Штатных местов нема! — отшутился капитан.
Катер развернулся, и его ходовые огни быстро скрылись за поворотом берега.
Мы наконец уложили старпома спать. У Герки слипались глаза.
— Ну что? — спросил он. — На горшок и баиньки?
— Погоди минутку!
Я забежал в свою каюту и вытащил из чемодана запасной свитер — толстый, старый, нелюбимый, кое-где побитый молью.
— Вот, — сказал я, вручая свитер Герке, — не знаю, добудем ли в Архангельске что-нибудь получше, но если не добудем, в плавании и этот сойдет. Возьми.
— Спасибо! — обрадовался Герка. — Клевая шмотка. Для полярки в самый раз. Тебе не жалко?
— Нет. Спокойной ночи!
Я заспешил к себе. Хотелось побыть одному. Хотелось сделать над собой усилие, чтобы забыть этот вечер. За всю жизнь не помню, чтоб чувствовал такое отвращение к самому себе. Ну и впутался! И, главное, никто не тянул, самому захотелось поиграть в бесшабашного матросика.
Исповедь рационалиста
Многие знакомые давно зачислили меня — математика по профессии, аналитика по складу ума — в ранг исключительно рациональных людей. Когда они утверждают это, я не спорю. Но не потому, что соглашаюсь. Просто роль рационалиста весьма удобна. Она освобождает от любопытных вопросов, от того, что из тебя выуживают признания, ждут рассказов о душевных движениях. Я вообще-то не молчун, но об этой стороне жизни своей души никогда не распространяюсь. И зачисление в рационалисты меня вполне устраивает. Потому я нередко даже нарочно подбрасываю знакомым «фактики», убеждающие их в моем рационализме. А люди — как пишут социологи — раз составив мнение о человеке, очень неохотно с ним расстаются. И значит, мои «фактики» попадают на благодатную почву — ловят их охотно, ибо с их помощью легко убеждаются в собственной мудрости: я же говорил, что он рационалист, и был прав, вот еще одно доказательство.