— Тогда какой смысл стараться? Если знала, что мы просто вот так вот разойдемся?
— Ох, Лебедь. Разве это не ты твердишь, что все рано или поздно рушится? Или не ты говорил, что все проходит?
Мои отец и мать удержались. По крайней мере, дольше, чем мы.
Я нахмурился, поражаясь, как эта мысль вообще позволила себе забрести ко мне в голову. Челси посчитала моё молчание за обиду.
— Наверное… я думала, что смогу помочь, понимаешь? Исправить то, что тебя сделало таким… таким вечно озлобленным.
Бабочка начала гаснуть. Никогда прежде такого не случалось.
— Ты понимаешь, что я хочу сказать? — спросила она.
— Ага. Что я развалина.
— Сири, ты даже от тюнинга отказался, когда я предлагала. Ты так боишься, что тобой начнут управлять, шарахаешься от базовых каскадов. Ты единственный, кого я знаю, кого можно взаправду, на полном серьезе назвать неисправимым. Не знаю. Может, этим даже стоит гордиться.
Я приоткрыл рот — и захлопнул.
Челси грустно улыбнулась.
— Что, Сири, — ничего? Ни слова? Было время, когда ты всегда и точно знал, что сказать, — ей вспомнилась какая-то ранняя версия меня. — А теперь я гадаю, сказал ли ты мне хоть слово правды.
— Это уже хамство.
— Да, — она поджала губы. — Да, ты прав. Я вовсе не это пыталась сказать. Пожалуй… не в том дело, что твои слова — неправда. Скорее ты просто не понимаешь их смысла.
Крылья потеряли цвет. Бабочка превратилась в хрупкий, почти неподвижный карандашный рисунок.
— Я согласен, — проговорил я. — Я сделаю тюнинг. Если это для тебя так важно. Прямо сейчас.
— Поздно, Сири. С меня хватит.
Может, она хотела, чтобы я её окликнул. Все эти неслышные вопросительные знаки, многозначительные паузы. Может, давала мне возможность оправдаться, вымолить еще один шанс. Искала причины передумать.
Я мог попытаться, сказать: «Не надо, прошу. Умоляю. Я не хотел тебя прогнать, только чуточку, на безопасное расстояние. Пожалуйста. За тридцать долгих лет я не ощущал себя ничтожеством только рядом с тобой».
Но когда я поднял глаза, бабочки уже не было. И не было Челси. Она ушла, забрав с собой груз. Унесла сомнение и чувство вины за то, что довела меня. По-прежнему думала, что в нашей несовместимости нет ничьей вины, что она старалась как могла и что даже я старался, согбенный прискорбными тяготами психологических проблем. Она ушла. И может быть, даже не винила меня. А я так и не понял, кто из нас принял окончательное решение.
В своем ремесле я был мастер. Такой, сука, мастер, что занимался им даже в личной жизни.
— Господи! Вы слышали?! — Сьюзен Джеймс металась по вертушке, как ошалевший гну при пониженном тяготении. Я под прямым углом мог различить белки ее глаз. — Подключай канал! Канал подключай! Вольеры!
Я подчинился. Один из болтунов колыхался в воздухе, второй по-прежнему жался в углу.
Джеймс приземлилась рядом со мной на обе ноги и пошатнулась.
— Сделай громче!
Шипение воздухоочистителей. Отдаленный механический лязг, отдающийся в корабельном хребте; рокот корабельных кишок. И больше ничего.
— Ладно; значит, перестали, — Джеймс вытащила дополнительное окошко и пустила запись в обратную сторону.
— Вот, — объявила она, выкрутив громкость на максимум и запустив фильтр.
Парящий болтун в правой половине окна уперся кончиком протянутого щупальца в перегородку между двумя вольерами. Съежившийся болтун слева оставался неподвижен.
Мне показалось, я слышу что-то. На краткий миг словно мошка прожужжала, вот только ближайшая мошка летала где-то в пяти триллионах километров от нас.