Кларк покусывает его за плечо:
— Здесь всюду были зеркала. Я… их сняла.
— А зачем? Они бы зрительно немного расширили пространство. Сделали его побольше.
Она показывает. Несколько оборванных проводов, тонких, словно нити, свисают из дыры в раме.
— За ними установили камеры. Мне это не понравилось.
Актон хмыкает:
— Ну тогда я тебя не виню.
Какое-то время они сидят молча.
— Ты там сказал кое-что, снаружи, — начинает она. — Сказал, что родился здесь, внизу.
Актон колеблется, но потом кивает:
— Десять дней назад.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты должна знать. Ты же была свидетелем моего рождения.
Она обдумывает эту фразу.
— Это когда на тебя напал мешкорот…
— Тепло. — Актон ухмыляется своей холодной безглазой улыбкой, обнимает ее одной рукой. — Насколько я сейчас помню, мешкорот стал своего рода катализатором. Считай его акушеркой.
Образ всплывает в ее разуме: Актон в медотсеке, проводит над собой вивисекцию.
— Точная настройка.
— Угу. — Он слегка прижимает ее к себе. — И я должен поблагодарить за это тебя. Это ты подала мне идею.
— Я?
— Ты стала моей матерью, Лен. А моим отцом была эта маленькая креветка, бьющаяся в конвульсиях, которая окончила свои дни столь далеко от родных краев. Она умерла до моего рождения, вообще-то: я убил ее. И тебе это не понравилось.
Кларк качает головой:
— Ты говоришь какую-то ерунду.
— То есть ты не замечаешь никакой разницы? Хочешь сказать, что сейчас я тот же самый человек, который сюда спустился?
— Не знаю. Может, я только сейчас узнала тебя получше.
— Может. Возможно, я тоже. Не знаю, Лен, мне кажется, я наконец… проснулся, проснулся полностью. Я вижу все иначе. Ты, должно быть, заметила.
— Да, но только когда ты…
«Снаружи».
— Ты что-то сделал с ингибиторами, — шепчет она.
— Немного снизил дозу.