— Тебе также неплохо бы поразмыслить о том, как держать свой гнев в узде, — замечает она.
Актон останавливается.
— Ага. Я вроде как немного с ним погорячился.
— В следующий раз, когда ты попадешь в гейзер, он не будет с таким энтузиазмом помогать тебе.
— Ага, — повторяет он. — Я не знаю. Я всегда был слегка… ну ты понимаешь…
Она вспоминает слово, которое кто-то использовал уже после того, как все произошло:
— Импульсивным?
— Точно. На самом деле я не такой плохой. Ко мне просто надо привыкнуть.
Кларк ничего не отвечает.
— В любом случае, я думаю, что должен извиниться перед твоим другом.
«Моим другом».
Она снова остается в одиночестве, пока пытается справиться с этой раздражающей мыслью.
Пять часов спустя Актон все еще в медотсеке. Кларк, проходя мимо открытого люка, заглядывает внутрь: новичок сидит на диагностическом столе, костюм стянут до пояса. Что-то в этой картине неправильно. Она останавливается и заходит.
Актон вскрыл себя. Лени видит, как плоть отслаивается около водозаборника, там, где мясо превращается в пластик, около трубок, которые переносят кровь, и тех, где течет антифриз. В одной руке он держит инструмент, исчезающий в полости, вращающийся наконечник тихо жужжит.
Актон задевает нерв где-то внутри и подскакивает, будто его дернуло током.
— Ты ранен? — спрашивает Кларк.
Он отрывается от процесса и смотрит на нее.
— А, привет.
Она указывает на рассеченную грудную клетку:
— Это мешкорот?..
Актон качает головой:
— Нет. Нет, он только поставил мне синяк на ноге. Я тут небольшой подгонкой занимаюсь.
— Подгонкой?
— Тонкой настройкой. — Он усмехается. — Обживаю оборудование.
Не срабатывает. Улыбка почему-то кажется пустой. Мускулы совершенно привычно растягивают губы, но вся мимика сосредоточена в нижней части лица. Одетые в линзы глаза холодом напоминают свежевыпавший снег, незапятнанный топографией следов. Кларк не понимает, почему они не беспокоили ее никогда раньше, и только тут до нее доходит, что она впервые видит улыбку бодрствующего рифтера.
— Это явно необязательная процедура, — замечает Кларк.
— Почему нет? — Улыбка Актона постепенно иссякает.
— Тонкая настройка. Мы, по замыслу, должны самонастраиваться.
— Точно. Вот я себя и настраиваю.
— В смысле…