Восточные славяне в VI-XIII вв.: читать начало книги онлайн

Недавно польский лингвист С. Роспонд привел новые дополнительные факты, свидетельствующие против норманнского происхождения этнонима русь (Роспонд С., 1979, с. 43–77). Правда, этот исследователь пытается объяснить его происхождение из собственно славянского материала, что не выглядит убедительным. Имеются и гипотезы о балто-славянской основе рассматриваемого племенного имени (Otrębski J., 1960, s. 219–229).

История полянского региона Среднего Поднепровья представляется следующей. В V–VI вв. здесь жили славяне-анты. Эта диалектно-племенная группировка сформировалась в условиях славяно-иранского симбиоза (Седов В.В., 1978в, с. 232–237). Наряду с другими языковыми элементами славяне восприняли от скифо-сарматского населения, очевидно, и этноним рось. Вероятно, под этим названием скрывается одно из антских племен, очертить ареал которого в настоящее время невозможно.

Одновременно, в VI в., в правобережной части Киевского Поднепровья расселяются славяне-дулебы, в результате территориального членения которых формируется племя полян. В VIII–IX вв. поляне и потомки росов окончательно перемешиваются между собой, их прежние культурные различия нивелируются.

Этноним рось-русь оказался более живучим. Поляне стали называться русью, а позднее этот этноним распространился на всех восточных славян.

В полянском ареале, как отмечалось, уже в X в. широко применялся обряд трупоположения в подкурганных ямах. Причины столь раннего распространения ингумации до сих пор неясны. Исследователи предполагают, что распространение трупоположений в подкурганных ямах обусловлено христианизацией восточнославянского населения (Соловьева Г.Ф., 1962, с. 52). Однако среди вещевых инвентарей ранних погребений нет материалов, подтверждающих эту мысль. Даже в Киевском некрополе предметы, свидетельствующие о распространении христианской религии в X в., не найдены, в связи с чем М.К. Каргер утверждает, что массовое распространение христианской религии в Киевском Поднепровье в X в. невероятно (Каргер М.К., 1958, с. 202, 203). И.П. Русанова высказала догадку, что причиной появления захоронений в подкурганных ямах явилось стремление отразить при сооружении могил идею жилища. Она связывает такие курганы с жилищами с углубленным полом (Русанова И.П., 1966а, с. 26). Однако полуземляночные жилые постройки как в более раннее время, так и в эпоху рассматриваемых курганов были распространены на обширной территории Южной Руси, в частности и там, где сооружались курганы с трупоположениями на горизонте.

Длительность биритуализма в могильниках Среднего Поднепровья, в том числе в Киевском и Черниговском некрополях, пытались объяснить многие исследователи. Большинство из них склонны были видеть в этом отражение разноплеменности погребенных — полян и северян или полян и древлян. Однако такому объяснению противоречат курганные материалы собственно древлянского и собственно северянского ареалов.

Б.А. Рыбаков, анализируя материалы Черниговских курганов, попытался объяснить сосуществование насыпей с сожжением и насыпей с трупоположением в срубных гробницах «возможностью племенных скрещений» (Рыбаков Б.А., 1949а, с. 52). Курганы с сожжением он отнес к славянам, а курганы со срубными гробницами — к славянизированным потомкам местных кочевых племен, и «в IX–X вв. по своей культуре не отличавшихся от остального населения Чернигова, но сохранивших особый обряд погребения…» (Рыбаков Б.А., 1949а, с. 53). Далеким прототипом срубных гробниц Среднего Поднепровья, по мнению Б.А. Рыбакова, были скифские курганы с захоронениями в обширном срубе под насыпью (Рыбаков Б.А., 1948, с. 40, 117).

М.К. Каргер, разбирая материалы Киевского некрополя, не согласился с точкой зрения Б.А. Рыбакова. Но он все же полагал, что причины сосуществования обрядов трупоположения в срубной гробнице и трупосожжения лежат в «неоднородности этнографического состава населения крупнейших древнерусских городов, каковыми были Киев и Чернигов в IX-Х вв.» (Каргер М.К., 1958, с. 30).

Однако подобная биритуальность — сосуществование курганных трупосожжений с трупоположениями в подкурганных ямах — характерна не только для городских кладбищ Киева и Чернигова, но и для всей полянской земли. Выше отмечалось, что срубы или рамы из брусьев в подкурганных ямах с трупоположениями встречаются на всей полянской территории. Следовательно, нужно признать, что все Киевское Поднепровье в IX–X вв. было неоднородно в этническом отношении.

В этой связи предположение Б.А. Рыбакова представляется наиболее убедительным. Конечно, речь может идти только о восприятии полянским погребальным обрядом элементов похоронного ритуала среднеднепровского населения, непосредственно предшествующего славянам.

Славянское население Киевщины, происходящее от славян — носителей культуры пражско-корчакского типа, хоронило умерших по обряду трупосожжения в курганных насыпях. Когда на рубеже X и XI вв. на смену кремации пришел обряд трупоположения, это население стало хоронить умерших в основании курганных насыпей.

Славянский обряд ранних трупоположений в подкурганных грунтовых ямах (IX–X вв.), по-видимому, восходит к ингумациям черняховской культуры. Правда, как отмечалось выше, носители культуры пражско-пеньковского типа хоронили умерших по обряду трупосожжения. Однако как раз на той территории, где предположительно локализуются русы VI–VII вв. и где иранский этнический компонент мог быть более значительным, известны отдельные захоронения по обряду ингумации, которые можно рассматривать в качестве связующего звена между черняховским обрядом трупоположения и подкурганными ямными погребениями IX–X вв.

Таковы трупоположение, открытое в 1896 г. у с. Балаклея Чигиринского р-на Черкасской обл., при котором находились фибулы, браслеты и другие вещи мартыновского типа (Бобринский А.А., 1894, с. 29, 148, 149, табл. I, 3); впускное захоронение с зооморфной фибулой в кургане у с. Поставмуки Лохвицкого р-на Полтавской обл. (Авенариус Н.П., 1896, с. 184, рис. 53); два трупоположения с пальчатыми фибулами, обнаруженные у с. Буда и хут. Березовка в Ахтырском р-не Сумской обл. (Данилевич В.Е., 1905, с. 428, рис. 56).

Более определенно в пользу такого решения вопроса свидетельствуют материалы палеоантропологии. Славянские черепа, происходящие из среднеднепровских курганов X–XII вв. с ямными трупоположениями, принадлежат к мезодо-лихокранному узколицему антропологическому типу. Черняховские племена Среднего Поднепровья, как и скифы того же региона, по антропологическому строению относятся к тому же типу, свидетельствуя о преемственности населения (Седов В.В., 1974б, с. 16–31). Поэтому можно полагать, что обряд трупоположения в грунтовых ямах в славянских курганах IX–X вв. восходит своими корнями к черняховскому и далее к скифо-сарматскому ритуалу. Таково же, по-видимому, происхождение ранних подкурганных грунтовых трупоположений и в земле волынян.

Иранский этнический компонент в составе среднеднепровских славян проявляется и на основе иных материалов. В.И. Абаев и А. Калмыков убедительно показали, что восточнославянские языческие божества Хорс и Симаргл имеют скифо-сарматское происхождение (Kalmykow А., 1925, р. 68–71; Абаев В.И., 1965, с. 115–117). В.И. Абаев считает, что украинский Вий этимологически и семантически связан с иранским богом ветра, войны, мести и смерти (Абаев В.И., 1960, с. 5–7). Скифо-сарматское наследие прослеживается в древнерусском искусстве, фольклоре и ремесле (Kalmykow А., 1925, р. 68–71; Рыбаков Б.А., 1948, с. 99–117). Многочисленные иранизмы ощутимы и в части славянских языков (Абаев В.И., 1964а, с. 115–121; 1964б, с. 90–99; 1966, с. 1–20; Трубачев О.Н., 1967, с. 37–44).

Начальная летопись отводит дреговичам пространство между Припятью и Западной Двиной: «… седоша межю Припетью и Двиною и нарекошася дреговичи» (ПВЛ, I, с. 11). Этноним племени производен от «дрегва» (белорусск. — трясина в болоте; смоленское диалектное — болото, зыбун, трясина; украинск. «дряговина» — болото; литовск. «drëgnas» — сырой, влажный; Фасмер М., 1964, с. 536–537). Дреговичи — обитатели сырой, болотистой местности. Область дреговичей — Припятское Полесье — характеризуется сильной заболоченностью. В русских летописях дреговичи упоминаются до середины XII в. (ПВЛ, I, с. 13, 200; ПСРЛ, II, с. 330). Названы они и в сочинении византийца Константина Порфирогенета (Константин Багрянородный, Сочинения «о фемах…», с. 75). Из письменных сообщений видно, что дреговичи были отдельным племенем, жившим самобытно, имевшим собственную территорию и, до вхождения в состав Киевской Руси, — свою политическую организацию, свое «княжение».

В XIX — начале XX в. историки древней Руси пытались очертить ареал дреговичей на основе политических границ Туровской земли (Завитневич В.З., 1886, с. 576–578; Довнар-Запольский М.В., 1891, с. 57; Грушевский А.С., 1901, с. 16). Однако, хотя основным ядром населения Туровской земли и были дреговичи, границы этой земли в XII в. уже во многих местах значительно расходились с племенными. Вполне определенно дреговичскими летописи называют Случеск и Клеческ (под 1116 и 1149 гг.). Дреговичским городом был также Туров. Хотя в летописях об этом не говорится прямо, но анализ летописных данных позволяет считать, что этот город не только был расположен в земле дреговичей, но и являлся их племенным центром (Насонов А.Н., 1951а, с. 150; Рыбаков Б.А., 1960, с. 24, 25). Других географических пунктов для определения границ расселения дреговичей в письменных документах нет.

Н.П. Барсов пытался очертить область дреговичей на основе распространения географических названий XIX в., близких по звучанию к этнониму этого племени (Барсов Н.П., 1885, с. 124–126; Андрияшев А.М., 1887, с. 29). Однако часть названий, использованных исследователем, видимо, происходит не от дреговичей, а от термина «дрегва», другая часть (например, Старые Дороги, Дорожки, Дорошевичи и др.) не имеет ничего общего с этнонимом. Неправомерность использования подобных топонимов для определения дреговичской территории показал Е.Ф. Карский (Карский Е.Ф., 1903, с. 66). Основным источником изучения территории и истории дреговичей остаются данные археологии, среди которых первостепенная роль принадлежит курганным материалам.

Первые раскопки курганов в земле дреговичей относятся к началу прошлого столетия. Известный исследователь литовских древностей Т. Нарбут в 1810 и 1811 гг. раскопал несколько курганов на восточной окраине дреговичской территории, в окрестностях Быхова и Рогачева (Narbutt Т., 1837, s. 574, 576). В середине и второй половине XIX в. раскопками дреговичских курганов занимались многие исследователи. К.П. Тышкевич производил исследование в срединной и северной частях ареала дреговичей близ Селища, Гребня, Белкевичей, Видогощ, Старого Бобра, Борисова и Логойска (Тышкевич К.П., 1865, с. 19, 35, 46–48). Близ Логойска и Заславля копал курганы Н.М. Турбин (Указатель памятников, с. 131, 132).

В 70-х годах XIX в. раскопками курганов занимались М.Ф. Кусцинский (Указатель памятников, с. 158–161), Г. X. Татур (Татур Г.Х., 1893а, с. 69–85; 1893б, с. 389, 390; 1897, с. 115–117) и Р.Г. Игнатьев (Игнатьев Р.Г., 1878; 1880, с. 221–223). В следующем десятилетии исследование курганов производили Н. Мышенков (Мышенков Н., 1892, с. 59–97), Н.Я. Янчук (Указатель памятников, с. 140, 141), Н.П. Авенариус (Авенариус Н.П., 1893, с. 42) и другие.

Основным же исследователем дреговичских курганов был и остается до настоящего времени В.З. Завитневич. В течение 1885–1892 гг. он раскопал около 700 погребальных насыпей в 82 могильниках, расположенных в разных местах территории дреговичей — в бассейне Припяти, на Днепре, в бассейне Березины и в верховьях Немана (Завитневич В.З., 1886, с. 69–601; 1890а, с. 1–29; 1890б, с. 11–15; 1892, с. 11–72; 1893, с. 60–62; 1894а, с. 121–124; 1894б, с. 124–153).

После В.З. Завитневича раскопки курганов в земле дреговичей не проводились вплоть до 20-х годов XX в., если не считать раскопок Е.Р. Романова в дреговичско-радимичском пограничье и исследований Ю.В. Шавельского в смешанной кривичско-дреговичской полосе.

В 20-30-х годах XX в., когда белорусские археологи развернули серьезную деятельность по выявлению, обследованию и раскопкам археологических памятников в Белоруссии, было раскопано около 400 дреговичских курганов. Наиболее крупные исследования принадлежат А.Н. Лявданскому, С.А. Дубинскому и И.А. Сербову. Кроме того, раскопками курганов дреговичей занимались В.П. Сущинский, А.З. Коваленя, С.С. Шутов, И.Р. Колодкин и М.Н. Конвисаров. Вещевые коллекции и полевая документация исследований белорусских археологов погибли во время Великой Отечественной войны. Результаты раскопок некоторых курганов были напечатаны исследователями, о других имеется лишь краткая информация (Ляўданскi А.Н., 1925, с. 86, 87, 96-101; 1928в, с. 1–92; 1930б, с. 254–258; 1932, с. 230–235; Дубiнскi С.А., 1928, с. 510–512; Сербаў I.А., 1927, с. 193–231; Каваленя А.З., Шутаў С.С., 1930, с. 365–368).

В 30-годах XX в. небольшие раскопки курганов на западе дреговичской территории произведены польскими археологами Е. Голубович и М. Новаком (Cehak-Hołubowiczowa H., 1938, s. 183–196). В послевоенные годы исследованиями дреговичских курганов в Припятском бассейне занимались Ю.В. Кухаренко, Б.В. Миролюбов, П.Ф. Лысенко (Кухаренко Ю.В., 1961, с. 20–22; Лысенко П.Ф., 1969а, с. 139; 1969б, с. 43–55). Небольшие исследования проводились и в других местах дреговичского ареала (Ширинский С.С., 1965, с. 121–123; Риер Я.Г., 1976, с. 179–185). В верховьях р. Птичь курганы копали Г.В. Штыхов и В.Е. Соболь (Штыхов Г.В., Соболь В.Е., 1978, с. 428, 429).

Первая попытка исторической интерпретации археологического материала, собранного в земле дреговичей, принадлежит В.З. Завитневичу. Уже в одной из ранних работ исследователь высказал предположение, что для погребального обряда дреговичей характерны трупоположения в основаниях курганных насыпей. В последующих трудах В.З. Завитневич проводил ту же точку зрения. Открывая в раскопках трупоположения в грунтовых ямах под курганами, исследователь относил их к иноплеменникам, переселившимся в дреговичский регион из областей древлян и полян, где, по его мнению, господствовали захоронения в подкурганных ямах. На юге граница дреговичей, по В.З. Завитневичу, проходила по правому берегу Припяти, а на юго-западе — по водоразделу Припяти и Буга. На северо-западе к дреговичам относился Черниковщинский курганный могильник, расположенный в верховьях Немана. Оказалось, что северная и восточная границы дреговичского ареала определению не поддаются, так как курганные трупоположения на горизонте распространены также у кривичей-полочан и радимичей. В.З. Завитневичу пришлось очертить северную границу расселения дреговичей на основе рубежа между Туровским и Полоцким княжествами, а за восточные пределы принять Днепр.

Хотя выводы В.З. Завитневича и были использованы в трудах А.С. Грушевского, Е.Ф. Карского и других исследователей, они не получили признания археологов. В работе А.А. Спицына «Расселение древнерусских племен по археологическим данным» (Спицын А.А., 1899в, с. 325–327) выделенная В.З. Завитневичем деталь погребальной обрядности не вошла в число существенных признаков курганов дреговичей. А.А. Спицын в этой статье впервые подметил характерные для дреговичей признаки — перстнеобразные височные кольца с заходящими концами, крупные зерненые бусы и присутствие деревянных срубов или теремков внутри курганных насыпей.

В начале 50-х годов XX в. курганы южной Белоруссии были объектом исследования А.В. Успенской (Успенская А.В., 1953, с. 97–124). Вслед за А.А. Спицыным она выделяет в качестве дреговичских признаков крупнозерненые бусы и перстнеобразные полутораоборотные височные кольца. Домовины в курганах, как и присутствие над покойниками остатков кострищ, она относит к второстепенным признакам. Картографирование этих особенностей позволило А.В. Успенской очертить территорию, близкую в общих чертах к той, которая предлагается в настоящей работе.

В упоминавшемся исследовании Е.И. Тимофеева, посвященном юго-западным племенам (Тимофеев Е.И., 1961а), утверждается, что в XI–XIII вв. у дреговичей господствовал обряд погребения умерших в основаниях курганов. Курганы с трупоположениями в ямах на дреговичской территории, по мнению Е.И. Тимофеева, оставлены не дреговичами, а выходцами из более южных районов.