Становление Гитлера. Сотворение нациста: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Одна из причин, по которой Гитлер произносил столь длинные речи, была прагматической: он хотел убедиться, что партийные мероприятия, на которых он говорил, будут по характеру более представлениями, чем рассудочными действиями. Он хотел обращаться к людям, не разговаривать с ними. Традицией того времени было то, что оратор мероприятия произносит речь, за которой следуют продолжительные дискуссии. Гитлер полагал, что ничего хорошего дискуссии не принесут, и что они могут выйти из-под контроля и привести к скандалу. Следовательно, он обеспечивал произнесение речи как можно дольше, чтобы оставалось мало времени для дискуссии между концом его речей и временем закрытия в 11:00 вечера.

После окончания своих речей Гитлер всё ещё находился в возбуждённом состоянии какое-то время и чтобы успокоиться, общался со своими самыми близкими товарищами. После многочасовых речей он умирал с голоду. Если митинг оканчивался до 11:00 вечера, внутренний круг членов партии шёл пешком в Sterneckerbrau, чтобы там поужинать. В противном случае они все шли домой к члену партии и оставались там до поздней ночи, что было легче выполнить Гитлеру, чем его товарищам, поскольку в отличие от него у них была нормальная дневная работа, и они не могли, как он, допоздна лежать в кровати. Когда он находился вместе только с близкими партийными товарищами, он расслаблялся. Как вспоминал один из них, «Гитлеру нравилось приятно проводить время, смеяться, и он показывал своё полное довольство, хлопая по коленям». Подобным образом вспоминала Ильзе Проль, будущая жена Рудольфа Гесса: «Когда сидели вместе с Гитлером, мы вместе смеялись, мы шутили вместе. Мы были очень близки, нам нравилось смеяться».

Во время партийных мероприятий и его поздних ужинов привычки Гитлера в еде и питье соответствовали таковым у людей вокруг него. В то время как он никогда не курил, он тогда, в отличие от более поздних времён, всё ещё ел мясо и пил алкоголь. Его любимым блюдом был Tiroler Grostl, жаркое из картофеля, говядины и яиц, которое он поглощал с тёмным пивом, всегда им предпочитаемым по сравнению со светлым или пшеничным. В течение мероприятия, во время речей и после них, Гитлер выпивал две-три пинты пива. Однако он поглощал это количество в течение нескольких часов, и пиво, которое он пил, было слабым вследствие продолжавшегося дефицита продовольствия в Мюнхене. Даже тогда наркотиком Гитлера был не алкоголь — это был акт произнесения речи. Как заключил в 1942 году доклад разведки США, основанный на интервью с близко знавшими Гитлера людьми, «он, возможно, счастлив и спокоен только тогда, когда довёл себя разговорами до точки обморока от изнурения».

Ко второй половине 1920 года ораторствование и занятия политикой стали для Гитлера всем. Это было для него теперь больше, чем работа. Это было призвание. Это стало для него тем, что питает жизнь. Поскольку он оказался неспособным поддерживать человеческие отношения среди равных на продолжительный период жизни или заполнять свои дни работой в нормальной профессии — вкратце, поскольку он был неспособен жить того вида жизнью, которой наслаждаются почти все остальные — у него буквально не было ничего больше, чтобы придать системность и значение его жизни. Как это выразил Конрад Хайден, «у других есть друзья, жена, профессия; у него были только массы, к которым он обращался».

Следовательно, прогрессивная радикализация Гитлера не была приводима в действие лишь чисто политической тактикой. Другими словами, она не приводилась в движение только попыткой быть отличимым на оживлённой арене правой политики в Мюнхене. В этом также присутствовал личный элемент. Так же, как наркоман сделает что угодно, чтобы завладеть субстанцией — источником наркотического подъёма, вероятно, Гитлер приобрёл наркотическую зависимость к реагированию, получаемому им во время его речей, что усиливало его желание получить больше. Поскольку он получал самые большие отклики на наиболее вопиющие и экстремальные идеи, выражаемые им, он продолжал, усиливал и дальше развивал эти идеи в последующих речах.

Диалектическое взаимодействие между Гитлером и его аудиторией не ускользнуло от внимания его товарищей. Германн Эссер вспоминал: «Сначала Гитлер обращался к массам неосознанно, а затем осознанно. Но в действительности это массы сформировали Гитлера». В соответствии с Эссером «[Гитлер] обладал чувствительностью к [тенденциям]; он мог ощущать их, когда бы он ни выходил, и как следствие, это массы сформировали его; тут имело место взаимодействие [между Гитлером и его слушателями]».

Близко к традиционным понятиям о том, что делает гения — вера в индивидуума, у которого есть оригинальный взгляд на природу мира и который открывает взору устройство лучшего мира — Гитлер, говорил Эссер, не давал в своих речах текущих комментариев о повседневных политических событиях. Вместо этого, то что он говорил, принимало форму деклараций о природе вещей.

Обычным штампом его речей было рассматривать проблемы исторически. Для него вопросы национальной безопасности, понимание текущего затруднительного положения Германии и нахождение ответов на вопросы могли пониматься только исторически. Для Гитлера история была определяющим фактором в национальном самоосознании и в понимании соперников и союзников, равно как и никогда не иссякающим источником разъясняющих аналогий. Это была и память государств, и объект для изучения, чтобы понять правила государственного управления и международных дел. Это было средство для распознавания законов человеческого развития. Он всегда думал и будет думать исторически. И как оратор, и как политик, а впоследствии как диктатор, Гитлер изначально и прежде всего был человеком истории.

Теория Гитлера о том, как история оживляет политику и искусство государственного управления, исходила из его подхода к гению. Целью обращения к истории было не копировать и воспроизводить прошлое, но действовать как источник вдохновения для создания чего-то нового. Другими словами, Гитлер видел полезность истории в понимании настоящего и в определении будущих проблем. Когда в будущем он станет вешать картины с Фридрихом Великим и устанавливать бюсты Бисмарка в штаб-квартирах своей партии или в рейхсканцелярии, это будет означать только то, что он воодушевляется ими, а не то, что хочет быть Бисмарком или Фридрихом Великим. То же самое было верно в его отношении к Оливеру Кромвелю, вождю республиканского движения во время Английской гражданской войны семнадцатого века. Не подтверждая публично влияния на него Кромвеля, в частной обстановке он заявлял, что воодушевляется англичанином, восхищается им как самоназначенным диктатором, создателем Королевского военно-морского флота, и как противником парламентаризма, всеобщего избирательного права, коммунизма и римского католицизма.

Речи Гитлера 1920 года следовали общему шаблону, который определялся его подходом к истории: он изображал блестящее прошлое Германии, прежде чем нарисовать картину её жалкого настоящего. Затем он описывал причины, как он их видел, того, как первое стало вторым, следовал к определению средств борьбы с этой деградацией и затем заканчивал обещанием надежды на будущее.

Таким образом, Гитлер не определял себя лишь тем, против чего он выступал, и его цели не были ограничены поиском отмщения. Не был он и нигилистом. Примечательным образом его речи скорее были полны бактериологических метафор, чем — как это было столь популярно везде на правом политическом фланге Германии — упоминаний о том, как победоносную Германию ударили кинжалом в спину, подобно тому, как убивающий дракона герой Зигфрид из средневекового эпоса «Песнь Ниббелунгов» был предательски убит своим заклятым врагом Хагеном фон Тронхе. В то время как возможно отомстить за удар кинжалом в спину, такое невозможно сделать против бактерии. Борьба с бактерией, которая вела к деградации тела или метафорически — государства и общества — не требовала мести. Скорее Гитлер представлял точку зрения, что путём уничтожения бактерии, которая привела её к плачевному состоянию, Германия восстановится и впоследствии будет иммунной к новым инфекциям и станет способна жить хорошей и самостоятельной жизнью. Таким образом, Гитлер проповедовал разрушение как средство достижения цели, всегда определяя конечные цели в позитивных терминах. Именно это обещание «солнца свободы» сделает Гитлера привлекательным для поколения идеалистичных молодых немцев, которые достигли совершеннолетия между 1920-ми и 1940-ми годами.

Борьба с деструктивными силами настоящего и создание лучшего и обнадёживающего будущего были двумя сторонами одной медали не только для Гитлера, но также и для многих из его товарищей национал-социалистов. Готтфрид Федер, например, не только нападал на то, что он видел как разрушительные силы иудаизма и финансов, но также предлагал видение «нового города» как прототипа для немецкого образа жизни, который станет ядром для новой Германии. Его целью было основание новых городов по всей стране с числом жителей примерно 20 000 в каждом, которые в свою очередь будут сооружены из ячеек в приблизительно 3500 обитателей. Федер доказывал, что эти города будут лишены недостатков жизни в большом городе, таких как детская бедность, большое количество дорожно-транспортного травматизма, и распространение болезней и нищеты.

Повторяющейся темой речей Гитлера в 1920 году было то, что Германия будет способна снова жить под «солнцем свободы» только если будут усилены национальная солидарность и вера в собственные возможности. Далее, это золотое будущее может быть достигнуто, только если будет побеждён баварский сепаратизм, установлено бесклассовое государство рабочих, отменены условия мира по Версальскому договору и уничтожены крупный финансовый капитал и «процентное рабство». Гитлер снова и снова будет возвращаться к одной и той же теме: необходимости для Германии извлечь уроки из мощи Британии и Америки. Ненависть Гитлера к англо-американскому миру была неотъемлемой частью его политизации и радикализации в Мюнхене после Версальского договора. Это было чувство, которое хорошо отыгрывалось на его слушателях, поскольку оно широко разделялось среди других ультраправых групп в Мюнхене. Например, оратор от Немецкой Народной Федерации Защиты и Сопротивления (German Völkisch Protection and Defiance Federation) гневно говорил на мероприятии 7 января 1920 года — на котором также был Гитлер в качестве приглашённого оратора — о «громадных еврейских банках и миллиардерах, таких как Морган (Америка) и Ротшильд (Англия), которые образовали секретное общество». Оратор заявил, что «завещание Моргана ясно показывает его убеждение в том, что Германия должна быть уничтожена, чтобы Америка оставалась конкурентоспособной».

Как результат растущей популярности и известности Гитлера, NSDAP начала привлекать внимание за пределами Мюнхена — возникла ситуация, которую он пытался использовать. В 1920 году он выступал общим числом одиннадцать раз в местах за пределами городских границ, но всё же внутри орбиты Мюнхена, в попытке усилить заметность партии в регионе и способствовать установлению отделений партии за пределами столицы Баварии. Делая это, Гитлер, по сути, стал разъездным «агентом по продажам» для партии.

Первое отделение NSDAP за пределами Мюнхена было основано в близлежащем Розенхайме. 18 апреля 1920 года Теодор Лаубок, местный старший служащий национальной железнодорожной компании, Reichsbahn, основал местное отделение NSDAP, включавшее изначально четырнадцать членов. Как было и в случае с исходной ячейкой DAP в Мюнхене, железнодорожники доминировали в партии в Розенхайме. Гитлер и Лаубок сразу же поладили друг с другом. Гитлер теперь часто приезжал в Розенхайм, чтобы навестить Лаубока, его жену Дору и их сыновей, или же Лаубоки приезжали в Мюнхен и встречались с Гитлером в одном из пивных залов города. Из своих поездок Гитлер посылал им открытки.

Единственный раз, когда Гитлер выступал вдали от дома в первой половине 1920 года, это когда он был приглашённым оратором на митинге Немецкой Народной Федерации Защиты и Сопротивления (German Völkisch Protection and Defiance Federation) в Штутгарте 7 мая. Однако во второй половине 1920 года он начал регулярно обращаться к слушателям за пределами Южной Баварии. Например, он пересёк южную границу Германии из-за национальной выборной кампании в Австрии. Во время этой поездки, которая длилась с 29 сентября по 9 октября, Гитлер произнес общим числом четыре речи по следам кампании. В электоральном смысле поездка в страну его рождения была полным провалом: только 24 015 человек во всей Австрии голосовали за национал-социалистов. Во время поездки и в течение последующих визитов в Австрию в следующие годы Гитлер сблизился с вождём австрийских национал-социалистов Вальтером Риэлем. Хотя Риэль впоследствии заявлял, что сыграл роль Иоанна Крестителя для мессии Гитлера, трудно видеть, как он мог бы осуществлять какое-либо существенное влияние на Гитлера во время коротких и редких поездок того в Австрию.

Заключительная часть ораторского тура Гитлера в Австрию привела его в Вену, город, который он будет ненавидеть до конца своей жизни как место его величайших унижений. Находясь там, он решил, что может также воспользоваться случаем для посещения человека, которого он не видел много лет. Он пришёл к маленькой квартире и позвонил.

Когда обитательница квартиры, двадцатичетырёхлетняя незамужняя женщина с черными стянутыми в узел волосами, работавшая клерком в публичной страховой компании, открыла дверь, она не сразу узнала стоявшего перед ней человека. Она не видела его в течение долгих двенадцати лет, с тех пор как её мать умерла от рака груди, когда она была ещё ребёнком. Так что ей потребовалось какое-то время, чтобы понять, что незнакомец у её двери — это её брат Адольф. «Я была настолько удивлена, что просто стояла и смотрела на него», — будет позже вспоминать Паула Гитлер об этом моменте.

Так же, как и для её брата, формирование личных взаимоотношений с другими людьми не было лёгким для Паулы. Брат и сестра схожим образом провели много лет как одиночки. Однако в отличие от Адольфа она старалась поддерживать с ним контакт. Раньше, в 1910 и в 1911 годах, она писала ему в Вену несколько раз, но никогда не получала ответа. К 1920 году Паула даже не знала, жив ли он ещё. Так что при его неожиданном возвращении у неё были смешанные эмоции. «Я сказала ему, что мне было бы легче, если бы у меня был брат», — вспоминала она позже об этой встрече. Однако Гитлер сумел очаровать свою маленькую сестру, говоря ей: «Но у меня самого ничего не было. Как я мог бы помогать тебе?» И затем повёл её по торговым местам Вены, покупая ей новое облачение. В конце концов, её чувства были отметены в сторону в видах перспективы не быть больше одинокой старой девой: «Мой брат был почти подарком небес. Я привыкла быть совсем одной в мире». Во время своего визита в Вену Гитлер также встретился со своей сводной сестрой Ангелой, которая в то время была управляющей кафетерия еврейского студенческого сообщества в Венском университете.

Вера Паулы в то, что она, наконец, снова обрела своего брата, станет правдой только частично. Гитлер будет поддерживать контакт с ней в последующие годы, но этих контактов будет мало, и они будут редкими. Много лет спустя, в 1957 году, Паула скажет об отношении Адольфа к ней и к их сводной сестре в годы между 1920 и смертью Гитлера в 1945 году следующее: «В его глазах мы, сёстры, слишком завидовали своему брату. Он предпочитал окружать себя незнакомцами, которым он мог платить за их услуги».

Ещё меньший интерес, чем к сестрам, Адольф Гитлер проявлял к своему сводному брату Алоизу. Алоиз эмигрировал в Англию перед войной и женился на ирландке, родившей ему сына. (Этот его сын, племянник Гитлера Вильям, в 1930-х угрожал Гитлеру раскрыть секреты их семьи). Затем Алоиз покинуть их. Он переехал в Германию и женился снова, фактически став многожёнцем. Тюремное дело Гитлера из крепости Ландсберг, куда он будет заточён после провалившегося путча в ноябре 1923 года, наводит на мысль, что он даже не допускал существование своего сводного брата, поскольку в деле упоминаются только его сёстры в Вене.

В 1921 году, через год после посещения Адольфом своих сестёр в Вене, Алоиз, не видевший его более двадцати лет, прочтёт о нём в газетах. Хетте, его вторая жена, станет убеждать его связаться со своим сводным братом. В конце концов Алоиз сдастся, написав в городское регистрационное бюро в Мюнхене, попросив дать ему адрес Адольфа и послав тому письмо. Однако Адольф не ответит ему непосредственно, вместо этого попросив свою сводную сестру Ангелу ответить Алоизу по его поручению. Он явно не имел интереса к своему сводному брату.

Отношения Гитлера с его сёстрами и братом выявляют, кем он был. Это раскрывает и его личность, и генезис его политических идей. Единственными членами семьи, к кому он будет какое-то время проявлять неподдельный интерес, будут Ангела и, в весьма нездоровом стиле, её дочь Гели.

Причины, лежащие за недостатком у Гитлера интереса к большинству членов его семьи и его неспособность формировать долгосрочные отношения, следует искать в мире психологии и в его ментальном характере. Каково бы ни было их происхождение, они указывают на суть его личности. И всё же, несмотря на его неспособность создавать длительные искренние взаимоотношения с другими людьми, он был социальным животным. Хотя он и был одиночкой в различные периоды в своей жизни, он никогда не был отшельником. Его стиль поведения в течение многих лет показывает человека, который нуждается в людях вокруг себя, равно как и в их одобрении.

Гитлер был человеком, находящимся в постоянном поиске новой суррогатной семьи и человеческой компании. Люди, знавшие его хорошо, будут рассказывать разведке США в 1940-х годах: «Он ложится спать как можно позже, и когда его последние друзья покидают его уставшими в два или в три часа утра, а то и позже, то это выглядит как будто бы он боится быть один». Однако трагедия Гитлера состояла в том, что он мог функционировать только в вертикальных, иерархических отношениях — как ведомый, что он делал в полковом штабе своей воинской части во время войны, или на верхушке иерархии. Он был неспособен к горизонтальным человеческим взаимодействиям, то есть среди равных ему. Подобным же образом он был неспособен поддерживать межличностные близкие отношения в течение длительных периодов времени.

Его неспособность формировать горизонтальные взаимоотношения и поддерживать близкие человеческие отношения, соединенные с его потребностью в одобрении и в социальных контактах, имели непосредственное влияние на его стиль руководства. Это делало невозможным какое бы то ни было совместное обсуждение, направленное на исследуемые политические вызовы и на решение проблем государственного управления. Так же, как Гитлер не хотел вступать в дискуссию со своими слушателями после окончания его речи, он будет не хотеть заниматься (и будет неспособен это принять) политикой как искусством компромисса и заключения сделок. Единственным видом политики, к которой он был способен, была политика представления, с ним как главным действующим лицом.

Категорическое нежелание Гитлера и неспособность его к компромиссу были не только выражены в его личном поведении, но также стали заклинанием его речей. Например, 27 апреля он сказал среди «громких аплодисментов» на митинге NSDAP тем вечером в Хофбройхаус: «Пришло время, наконец, начать сражение против этой расы. Тут не может быть более компромиссов, потому что это будет фатально для нас самих».

Сектантский политический стиль Гитлера, в соответствии с которым каждый истинный компромисс был мерзким делом, был не только выражением его радикальных политических взглядов. Это было также отражением его личности, поскольку любой компромисс, который не просто тактический по своей природе, должен быть основан на принятии противоположной стороны как равной, что Гитлер делать был неспособен. Так что на политической арене он будет способен действовать только как вождь сектантской группы, стоящей за пределами конституционного политического процесса или как диктатор в пределах формальной структуры.

Причина, по которой семейная подоплёка Гитлера проливает свет на происхождение его политических идей, состоит в том, что четверо братьев и сестёр Гитлер проявляли чрезвычайно различные предпочтения, политические и прочие. При таких обстоятельствах политизация и радикализация Гитлера, возможно, не могли не быть почти неминуемым результатом его воспитания в семействе Гитлер. Во-первых, его две сестры приняли Вену, в то время как его нелюбовь к космополитичному городу Габсбургов была и личной, и политической. Паула, в частности, будет любить Вену всю её жизнь. Более важно то, что Паула была преданной католичкой и будет глубоко религиозна до конца своей жизни, в то время как Адольф вероятно порвал с религией к тому времени, как он занялся политикой. Более того, в 1920 году, в отличие от своей сводной сестры Ангелы, он был бы наиболее невероятным кандидатом для управляения еврейским студенческим рестораном. Вдобавок его сводный брат Алоиз был сторонником монархии Габсбургов, в то время как начальной точкой политического развития Адольфа было страстное отрицание империи Габсбургов.

Так что братья и сёстры Гитлер не вели параллельных жизней в развитии своих политических убеждений. Существовал только очень непрямой путь от воспитания Гитлера к политику-в-процессе-создания образца 1920 года. Что делает ясным его отношения с братом и сёстрами, так это то, что в отличие от столь многих других поднявшихся во власть или ставших диктаторами, в случае Гитлера непотизм[10] не стал играть заметную роль.

[10] Непотизм — (от лат. nepos — внук, племянник), раздача римскими папами ради укрепления своей власти доходных должностей, высших церковных званий, земель своим родственникам (прежде всего сыновьям). H. был особенно широко распространён в 15–16 вв. Термин «Н.» стал нарицательным, употребляется как синоним «кумовства» (примечание переводчика)