Становление Гитлера. Сотворение нациста: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В 1933 году из страха гнева своего бывшего пропагандиста, который теперь обитал в рейхсканцелярии, Майр убежит во Францию, страну, где он в 1913 году провёл два месяца до Первой мировой войны, готовясь к экзаменам на звание франко-немецкого переводчика. Вместе со своей женой, Штеффи, дизайнером-графиком, он станет жить в пригороде Парижа, с трудом зарабатывая на жизнь преподаванием немецкого языка. После падения Франции в 1940 году он будет арестован, интернирован на юге Франции, затем его будут держать в заключении в подвале Главного Управления безопасности Рейха в Берлине, прежде чем переведут сначала в концентрационный лагерь Заксенхаузен, а затем в Бухенвальд. Там офицера, который выпустил в 1919 году джинна из бутылки, заставят работать в Веймаре на заводе боеприпасов «Густлофф», который управлялся эсэсовцами. Британская бомба убьёт его во время воздушного налёта 9 февраля 1945 года.

Одна из причин, по которой Гитлер не хотел быть управляемым Майром, была прагматичной: он начал использовать популярное стремление немцев к новому типу лидера, гения, что позволит ему представить себя более эффективно и таким образом расширить свою привлекательность. Однако на пути его попытки оседлать эту волну стоял Карл Майр.

Увлечённость гениями в концепциях Запада началась со спора на французской сцене искусств в конце семнадцатого столетия. Французские мыслители спорили друг с другом о том, возможно ли превзойти то, что создали мастера древности с помощью гениев, которые будут способны изобрести новые формы артистического выражения, лучше подходящие для настоящего времени. К восемнадцатому веку жажда гениев перешла в социальный мир. Возникающий новый, просвещённый средний класс теперь полагал, что гении будут способны помочь им в их стремлении к культурной гегемонии, личной автономии и высвобождении от власти старого порядка. Гении, как считалось, имели чрезвычайные способности для оригинальности и творчества и потому были способны разрушить матрицы прошлого. Пока все другие будут возиться с проблемами, гении создадут совершенно новые ответы или даже радикально преобразуют задаваемые вопросы.

Гений, в соответствии с этой концепцией, — это тот, кого не следует учить, как достичь личной независимости и созидательности, или как быть лидером. У гениев есть природные качества, с которыми они рождены и которые они развивают и воплощают в жизнь, когда вырастут. Скрытый смысл и подтекст немецкого термина Bildung[8] — это отражение этой веры немцев в природные качества, которыми обладают люди. В то время как английский термин education основан на идее индивидуума, выводимого из невежества другими, слово Bildung выражает веру в способность индивидуума к самоформированию. Так что гении — это совершенная и чистая форма индивидуумов с прирождённым даром оригинальности и созидательности. Вкратце, у гениев внутри бог. И будучи таковыми, они не должны придерживаться общепринятых условностей публичной речи или даже логики. Гении создают нечто новое, что будет на пользу каждому и что они не обязаны оправдывать; гениям нужно только провозгласить это. Также для гениев нет нужды в компромиссах, поскольку полагается, что компромиссы ослабляют то, что создали гении. Более того, для гениев нет нужды придерживаться правил или даже общепризнанных правил морали, потому что они создают новые правила и принципы морали, которые заново определяют, что есть добро и что есть зло. Как выразил это Ницше в своём наиболее плодотворном произведении «Так говорил Заратустра»: «То, что всё вообще есть добро и зло — это его создание».

В восемнадцатом и в девятнадцатом веках термин «гений» чаще всего применялся к людям искусства. Поскольку оригинальность и нарушение условностей являются самой сутью гения, существовало стремление к типу человека искусства, который является enfant terrible[9], кто в результате этого стремления мог делать почти что угодно. К началу двадцатого столетия восторженное стремление к гению стало настолько распространённым и настолько вошедшим в практику в немецких школах, что образованный средний класс чествовал Гёте и Шиллера, две величественных фигуры в немецкой литературе, поэзии и драме конца восемнадцатого и начала девятнадцатого века, как знаковые фигуры гениев. Между тем, Хьюстон Стюарт Чемберлен прославлял Вагнера как наиболее выдающегося «гения» девятнадцатого века.

Чемберлен представлял своего тестя как оригинального артиста, определившего столетие, — другими словами, как человека, чьё влияние перешло границы мира искусства и вошло в политику, социальную теорию и философию. Неудивительно, что к 1920-м годам, чтобы подняться от поражения, стремление немцев к гению перешло в желание решительно нового типа политика и лидера, который был бы гением и, таким образом, истинно одарённым, неподдельным, новым и оригинальным. Этот гений будет в глубине души не политиком, но артистом, который, как это выразил Чемберлен, будет проводить не политику, но «искусство управления государством» (Staatskunst). Не существует английского слова, которое полностью передаёт значение этого термина. Ближайший английский термин, statecraft, обозначает умелую профессиональную деятельность, в то время как Staatskunst рассматривает управление делами государства как созидательную и оригинальную артистическую деятельность. Гении, как верили, имели уникальную способность видеть и понимать архитектуру мира, который был скрыт за фальшивыми фасадами, равно как и способностью снимать с мира ложные внешние признаки.

В Германии после Первой мировой войны стремление к лидерам, которые были бы гениями, не было ограничено ни крайне правым политическим флангом, ни основным право-консервативным, антиреспубликанским, «желающим обратно нашего кайзера Вильгельма», спектром общества. У про-республиканского, прогрессивного, оптимистичного среднего класса тоже было это стремление, поскольку члены этого класса искали новые фигуры, появляющиеся снизу, так как, следуя идеям времени, происхождение человека не играло роли в появлении гения. Другими словами, стремление к гению подпитывалось совместным и освободительным желанием, чтобы он пришёл снизу, основываясь на вере семнадцатого и восемнадцатого веков в существование личностей с врождёнными исключительными качествами, которые не могут быть наследованы, равно как которым невозможно обучить. Про-республиканский средний класс Германии видел в этом освободительном и всеобщем элементе гения воплощение демократизации, направленной против старого порядка.

Таким образом, это было желание не Вильгельма III, но совершенно нового типа лидера, который отражал всеобщее стремление к новому созидательному и оригинальному политическому лидеру — гению. Друзья и враги старого режима одинаково высмеивали как «эпигонов», плохих и слабых подражателей политиков, которые основывались на моделях предвоенных лидеров. Даже многие люди на правом фланге верили, что к прошлому нет возврата. Прошлое могло быть блестящим, но прошлое — это прошлое, а будущее требовало новых ответов, даже если будущее вдохновлялось прошлым. Разумеется, не существовало консенсуса в том, как должно выглядеть будущее. Однако существовало почти единодушие в том, что гении помогут проложить путь в будущее.

Это пересекающее социальные границы томление по гению создало для Гитлера уникальную возможность, поскольку то, как он смог представить себя, близко примыкало к политическим и культурным представлениям о «гении», как богоподобном спасителе. Таким образом, не был неуспехом разрыв с существовавшим до 1918 года политическим порядком Вильгельма, который создал условия, давшие подъём Гитлеру. Скорее, это был радикальный разрыв с тем порядком, который, не делая неминуемым подъём национал-социализма, создал возможность для использования его Гитлером. Поскольку повсеместно верили, что гении создаются природой, не воспитанием, Гитлер не мог рассматриваться как произведённый Карлом Майром, или кем-то ещё, что касается этого. Скорее, он должен был представлять себя как некую личность, которая была сформирована полностью без какого-либо внешнего вклада.

Сказав это, будет справедливо предположить, что отеческий наставник Гитлера Дитрих Экарт поддержал того в том, чтобы видеть себя гением. Кумир Экарта Отто Вайнингер создал противопоставление между гением и евреями, рассматривая «гения» как высшее выражение мужественности и не-материального мира, при этом видя евреев как чистейшую форму женственности. Для Экарта целью гения было очистить мир от предположительно вредного влияния иудаизма.

Трудно установить точную дату, когда Адольф Гитлер начал рассматривать себя как гения, или представлять себя таковым. Провозгласить открыто «Я гений» сделало бы его источником насмешек. Такое заявление было бы также менее эффективно, чем оставить это его пропагандистам — описывать его как «гения».

Он начал обсуждение этого вопроса в речи уже 17 апреля 1920 года, когда заявил: «Что нам нужно — это диктатор, который также является гением, если мы вообще хотим снова подняться в мире». Только гораздо позже он открыто отметит, что рассматривает себя как этого гения. Например, в Mein Kampf он раз за разом ссылается на гения таким образом, что это явно подразумевается — он говорит о себе. Далее, в 1943 году он заметит одному из своих секретарей, что причина, по которой он решил не иметь детей, было то, что жизнь для детей гениев всегда была трудной.

Вполне правдоподобно, что когда Гитлер произносил свою речь 17 апреля, он видел себя готовящим почву для кого-то другого, кто бы это ни был. Однако, даже более правдоподобно и вероятно, что через само действие призвания гения для спасения Германии Гитлер понял, что вождём и диктатором может и должен быть он сам.

Вся суть гения в том, что те, кто обладают этими качествами, не являются общепризнанными фигурами, но возникают как будто бы из ниоткуда. 17 апреля Гитлер явно не говорил о вышестоящей личности, долженствующей стать спасителем Германии. Более того, он сам обладал всеми характеристиками, которые люди обычно ассоциируют с гениями: он был человек без родословной и без высокой степени формального образования, в душе человек искусства, но имеющий страсть к политике. Он желал не имитировать и восстановить потерянный и разрушенный мир, но создать совершенно новую, непобедимую Германию, которая будет противостоять ударам по своей системе во все будущие времена. Подобным образом он представлял себя как независимого, энергичного мыслителя. Он предпочитал вещать людям, нежели чем говорить с людьми, и рассматривать политику не как совещательную деятельность, но как акт представления — вкратце, скорее провозглашать, чем вовлекать.

В самом деле, с того времени, как он вступил в DAP/NSDAP, Гитлер старался изо всех сил сделать так, чтобы ни его партия, ни он сам не играли вторую скрипку для кого бы то ни было. Будь это в его борьбе с первым национальным председателем DAP Харрером или в его отказе в слиянии с другими группами на протяжении 1920 года, Гитлер ясно дал понять, что он твёрдо верил в то, что DAP/NSDAP должна скорее вести, чем быть ведомой. Так что сложно представить то, как Гитлер стал бы воспринимать себя как просто приглашающего кого-то ещё, когда он призывал гения спасти Германию, поскольку гении могли прийти только снизу, поскольку он не позволял DAP/NSDAP быть второй в любой другой группе, и поскольку он обладал всеми характеристиками, какие люди обычно ассоциировали с гением в то время.

Трудно сказать, призвал ли сначала Гитлер гения и диктатора для спасения Германии, и только лишь делая это, осознал, что он в действительности говорит о ком-то подобном ему; или же он сначала понял, что он удовлетворяет всем критериям гения, и затем использовал это понимание как инструмент подогнать ситуацию под себя. Подобным же образом невозможно сказать, искренне ли Гитлер начал верить, что он был гением (хотя последующие примеры поведения подтвердили бы, что это было так), или же он начал демонстрировать себя в качестве гения только по тактическим соображениям. В любом случае, ранняя заявка Гитлером на роль гения и диктатора предполагает, что его высказанная цель — быть пропагандистом для новой Германии — была необходимой уловкой в то время, когда заявление о том, что он сам может быть этим гением, стала бы выглядеть нелепой.

Гитлер также использовал идею, популяризованную Хьюстоном Стюартом Чемберленом, что в случае Германии и других тевтонских наций для обеспечения свободной и независимой жизни тевтонская нация нуждается в движении вперёд как «чистая раса» — основанная по существу не на биологической реальности, но такая, что ещё нуждается в формировании через действие самосоздания. Неотъемлемой логикой требования Чемберлена было то, что только гений будет способен осуществить последнее. Более того, помещая себя в традицию гения, Гитлер — каковы бы ни были его истинные намерения — помещал себя в наследие того, как гении воспринимались. Это может объяснить, как люди, которые не были радикальными антисемитами, могли всё же очаровываться Гитлером и поддерживать его, весьма подобно тому, как они восхищались Чемберленом и чествовали его как гения, в то же время не принимая всерьёз некоторые из его доводов.

Одной из причин, почему Чемберлен был настолько успешен как автор, было то, что от гения ожидали, что он будет enfant terrible. Он говорил множество возмутительных вещей в своей книге, которые, в глазах многих, не отвлекали от её предположительно оригинальной и позитивной сути. Например, Теодор Рузвельт в обзоре «Основ» Чемберлена резко возражал антисемитизму автора и тем не менее отметил, как много мир может узнать от Чемберлена о состоянии мира и о будущем тевтонских наций. Это была та традиция рассматривать гениев как блестящих и созидательных дилетантов, что станет прокладывать дорогу к тому, как многие люди будут реагировать на Гитлера в предстоящие годы. Люди верили, что гении в процессе создания чего-то нового могут время от времени быть увлечены, в результате чего они могут говорить вещи, которые не следует воспринимать серьёзно или буквально, и это не должно отвлекать от сути их творения.

Независимо от того, когда точно Гитлер начал видеть себя как гения, он обыгрывал в 1920 году свои речи, придерживаясь ожиданий того, как действовал бы новый гениальный вождь, представляя себя скорее как художника-ставшего-политиком, нежели как профессионального политика или лидера, рождённого с привилегиями.

В этом Гитлер использовал намёк от Вагнера, своего любимого мастера всех времён. В действительности артистическое влияние, которое оказывал Вагнер на презентации Гитлера, было гораздо более важным, чем воздействие его политических идей на мышление Гитлера. Например, концепции антисемитизма у Гитлера и у Вагнера были более различающимися, чем они были схожими. Не углубляясь в антисемитизм Вагнера, Гитлер предпочитал вдохновляться тем, как ставились оперы Вагнера, которые он посещал так часто, как мог. Оперы ставились как артистические синтетические произведения, Gesamtkunstwerke, объединявшие во взаимодействии звук, образ, слово и пространство для создания спектаклей, полных очаровывающей гармонии. В конечном счёте Гитлер станет сотрудничать с архитекторами, художниками света, кинорежиссёрами и многими другими для создания спектаклей, увековеченных в фильмах Лени Рифеншталь о партийном съезде в Нюрнберге 1934 года и об Олимпийских играх 1936 года, которые содержат такие эффекты, как слияние образа и голоса Гитлера, постановку десятков тысяч сторонников перед ним и использование световых куполов. Пока же Гитлер ставил свои речи как устные постановки. Это было необычно в визуальном мире католической Южной Баварии с её местными традициями представлений, в центре которых были изображения Святого Семейства и святых, как на фасадах барочных зданий, так и в церквях. До лета 1923 года Гитлер непреклонно отказывался фотографироваться.

Со своим предпочтением слова перед образом в его ранние годы, равно как и с запретом изображений (Bilderverbot), Гитлер отталкивался от протестантской традиции, идущей от Реформации и разрушения большей части интерьера прежних католических церквей. Культ гения также в основе своей был протестантским явлением. Но речи Гитлера не были эквивалентом искренних проповедей в протестантских церквях, лишённых почти всех орнаментов. Скорее, они были устными спектаклями, в которых в местах совершения действа произносились речи, по всему городу расклеивались плакаты, оповещающие о событиях, и вся атмосфера, в которой они происходили, были столь же важны, как сам голос Гитлера. Другими словами, несмотря на свой Bilderverbot, Гитлер быстро овладел использованием визуальной образности для поддержки и улучшения своих устных представлений.

Например, Гитлер редко станет произносить речи на открытом воздухе, поскольку он осознал, что для него гораздо легче наполнить внутренние пространства своим голосом. Внутри он мог контролировать, как разносится голос, и мог также контролировать всё остальное, создавая гармонию из своего голоса, пространства и визуализации — всё направленное на создание ошеломляющего совместного впечатления.

Он также тщательно координировал то, как его выступления рекламировались по всему Мюнхену. Большие красные плакаты, которые партия помещала на специальных рекламных колоннах, популярных в немецких городах в то время, немедленно привлекали внимание людей. Гитлер позже станет утверждать, что он выбрал красный, потому что «это наиболее раздражающий [цвет] и такой, что наиболее вероятно приведёт в ярость и спровоцирует наших оппонентов, и, таким образом, сделает нас заметными и запоминающимися для них, так или иначе».

Устные спектакли Гитлера были отличающимися от обычных политических событий Мюнхена. Как результат, люди начали стекаться на его речи, среди них многие из растущего числа недовольных и разочаровавшихся. Это были люди, которые с политической точки зрения «сидели на заборе», не решив ещё, присоединяться ли к движению политического протеста, и какое направление выбрать. Сложной задачей для любой политической группы было привлечь внимание потенциальных сторонников на сбивающем с толку, быстро меняющемся и фрагментированном политическом рынке. И именно речи Гитлера, то, как он представлял их, смогли выполнить именно это. Нет надобности говорить, что не все среди разочарованных, кто посещал речи Гитлера, стали новообращёнными приверженцами NSDAP. Однако увеличивающееся число слезло со своих заборов и вступило в ряды сторонников партии. Речи Гитлера в 1920 году были тем, что привело партию в движение и превратило её в значительное социальное протестное движение.

Своим голосом Гитлер смог привлечь и удерживать внимание больших толп людей. К 1920 году он отшлифовал использование своего голоса; ушли в небытие дни слегка неуклюжего, но всеми любимого одиночки времён Первой мировой войны. В частной жизни Гитлер был склонен говорить мягко — однако на сцене его голос превращался в нечто иное. Конрада Хайдена, который, несмотря на то, что он был пылким оппонентом Гитлера, посещал его речи в начале 1920-х, впечатлил голос Гитлера как «нечто неожиданное. Между этих скромных, узких плеч у него были лёгкие. Его голос был самим воплощением силы, твёрдости, власти и воли. Даже когда спокоен, это был гортанный гром; когда возбуждён, он ревел как сирена, предвещающая неумолимую опасность. Это был первый рёв неодушевлённой природы, однако сопровождаемый гибкими человеческими нотками дружелюбия, ярости, или презрения». Как вспоминала Ильзе Проль, будущая жена Рудольфа Гесса, о первой речи Гитлера, которую она посетила в 1920 году, «там было только 40 или 60 человек. Но возникало впечатление, что он обращался ко всей Германии».

Где-либо ещё в Германии Гитлеру, возможно, было бы труднее привлечь того же рода внимание, какое он получил в Южной Баварии. Как это сформулировал ранний биограф Гитлера, Эрнст Дойерляйн — франконец по рождению, который провёл много лет своей взрослой жизни в Мюнхене — «проворный язык» был качеством, вызывавшим большое восхищение в Южной Баварии. «Способность „растолковать“ вызывает особенное одобрение в баварской глубинке. Чем более воодушевлён оратор, тем более уважаем он будет среди своих современников, — писал Дойерляйн. — У людей имеется сильная барочная черта, одобрение грубого веселья и простоватой комедии. Тот факт, что вот тут есть простой солдат, который знает, как говорить о вещах, с которыми обыкновенно имеют дело власти — это было сенсацией».

Способности Гитлера выступать были очень важны для NSDAP, потому что такие события в послевоенном Мюнхене выполняли двойную функцию: как места для выражения политических убеждений и как средство развлечения для поколения без доступа к удобствам электронных медиаресурсов. Люди посещали политические события в пивных залах Мюнхена, чтобы избежать скуки сидения по домам и глазения из окон. Талант Гитлера как оратора и актёра приносил обещание того, что NSDAP будет бенефициаром любой будущей консолидации среди радикальных правых Мюнхена, в ситуации, когда было трудно распознать незначительные политические отличия различных городских правых группок. В самом деле, для этого Гитлер вложил большую часть своей энергии, произнося в 1920 году столько речей, сколько возможно.

В тот год Гитлер был главным оратором на двадцати одном мероприятии DAP/NSDAP, многие из которых имели место не только в Хофбройхаус, но также в пивных залах некоторых других городских пивоварен — включая Бюргерброй, Мюнхнер Киндлькеллер, Вагнерброй и Хакерброй — и привлекали аудитории, варьировавшиеся по количеству участников между 800 и 3500 человек. Наиболее популярное событие года было по теме, лежавшей в основе политизации и радикализации Гитлера. Это была протестная акция, проводившаяся в Мюнхнер Киндлькеллер против условий мира Версальского договора, в частности, против потери района Западной Германии Eupen-Malmedy в пользу Бельгии, и угроза потери Верхней Силезии на востоке. Мероприятие привлекло от 3000 до 3500 человек. Гитлер также принял участие в по меньшей мере семи дискуссиях, последовавших за речами на митингах других политических групп в Мюнхене. Более того, он произнёс шестнадцать речей за пределами Мюнхена.

Численность присутствовавших на речах Гитлера обеспечивает лишь ограниченное ощущение его популярности, поскольку мероприятия привлекали также в больших количествах политических оппонентов, которые пытались помешать его выступлениям. Таким образом, невозможно выразить в числах поддержку, которую Гитлер получил в 1920 году. Однако сам факт того, что он привлекал большие количества как сторонников, так и противников, является великолепной мерой его всё возрастающей известности. Это играло на руку Гитлеру, поскольку привлекало внимание публики к NSDAP, которое в ином случае могло бы уйти к другим политическим группам со сравнимыми политическими идеями.

Его речевые баталии были чрезвычайно большой нагрузкой. Он говорил на мероприятиях, которые начинались в 7:30 или в 8:00 вечера на протяжении от двух до трёх часов, иногда дольше, без микрофона или громкоговорителей в местах с зачастую плохой акустикой. Вначале Гитлер даже не говорил с использованием заметок; только в 1921–1922 годах он начал приносить на свои выступления систематизированные тезисы. После одного или двух часов речей он часто останавливался, чувствую физическую слабость. Столь частое произнесение речей имело негативные последствия для его тела, пища была всё ещё относительно скудной в Мюнхене — как результат, Гитлер, равно как и большинство людей в Мюнхене, часто действовал на полупустой желудок. Чтобы выдержать своё марафонское мероприятие и для поддержки энергии, прежде чем начать речи, он часто мешал сырое яйцо с сахаром в цилиндрическом металлическом сосуде и залпом выпивал смесь прямо перед своей речью.

[8] Bildung — образование, формирование, возникновение (нем. язык, примечание переводчика)

[9] «Анфан террибль», несносный ребёнок (человек, ставящий других в неловкое положение своей бестактностью; примечание переводчика)