Становление Гитлера. Сотворение нациста: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Метафорический антисемитизм Чемберлена и таких людей, как Эльза Брукманн, равно как и две с половиной тысячи лет периодических анти-еврейских размышлений, обеспечили систему отсчёта, относительно которой люди в послевоенном Мюнхене измеряли антисемитизм Гитлера. Поэтому неудивительно, что многие в то время, так же как и в последующие годы, рассматривали истребительный, биологизированный, бескомпромиссный антисемитский язык как не являющийся буквальным по своему характеру.

В некотором смысле, именно из-за своего неодобрения антисемитизма эмоциональных вспышек и погромов, и настаивания, что он борется с иудаизмом в целом для того, чтобы спасти Германию и улучшить мир, Гитлер, по меньшей мере внешне, поставил себя в традиции антисемитизма Чемберлена, равно как и анти-еврейских идей предыдущих двух с половиной тысяч лет. Во время Холокоста, разумеется, истребительный, биологизированный, бескомпромиссный антисемитизм Гитлера был чем угодно, но только не метафорическим по характеру. Однако из перспективы 1920 года неясно, пересёк ли он уже линию в течение этого года.

Совершенно правдоподобно, что Гитлер воспринимал свой истребительный и биологизированный антисемитизм буквально с самого начала; то есть, со второй половины 1919 года. Другими словами, невозможно опровергнуть то, что в отличие от многих других он действительно верил в то, что еврейская кровь приносила паразитов в немецкое общество. В этом случае он мог или не мог уже иметь в мыслях конечный геноцид евреев. Как бы там ни было, логика развития раннего послевоенного антисемитизма Гитлера, независимо от того, понял ли он это или ещё нет, вероятно, уже указывала в направлении геноцида.

Однако, равным образом возможно более правдоподобно доказывать, что Гитлер вначале говорил метафорически, или, более похоже, что он сам ещё не решил, был ли его антисемитизм буквальным или метафорическим. В своих речах он порой, казалось, соглашался с убеждением Чемберлена в том, что можно быть евреем, не будучи им, и что основная цель антисемитизма — это бороться с еврейским духом. Например, в качестве приглашённого лектора на мероприятии Федерации Защиты и Сопротивления Немецкого Народа он сказал 7 января 1920 года под аплодисменты слушателей: «Величайший злодей — это не еврей, но тот, кто делает себя доступным еврею», добавляя: «Мы сражаемся с евреем, потому что он препятствует борьбе с капитализмом. Мы большей частью сами навлекли на себя наше великое несчастье».

Совершенно невозможно узнать, понимал ли в 1920 году Гитлер свой расовый, биологизированный, бескомпромиссный антисемитизм как буквальный или метафорический, потому что никто не может заглянуть в голову Гитлера. Никакая степень изобретательности не может, вероятно, полностью преодолеть это препятствие. Даже если появятся новые документы, которые были сделаны самим Гитлером или те, что зафиксировали его слова, дилемма такова: поскольку он постоянно переделывал себя и был общеизвестным лжецом, говорившим все, что, как он верил, люди хотят слышать, мы можем никогда не узнать при отсутствии разумных оснований для сомнения, когда он говорил правду и когда он лгал. Отсюда всё, что мы можем сделать, это объяснить, почему некоторые заявления о его намерениях и внутренние мысли более правдоподобны, чем другие, а также исследовать примеры его действительного поведения и экстраполировать заключения на то, как работало его сознание и что за намерения у него были.

Один из возможных способов проверить, воспринимал ли Гитлер свой собственный биологизированный, расовый, бескомпромиссный антисемитизм буквально, — это посмотреть, как он обращался с евреями, которых он знал лично. Более вероятно, что он действовал бы по отношению к ним бескомпромиссно, если бы он воспринимал свой собственный тип биологизированного расового антисемитизма буквально.

В своей речи 13 августа 1920 года Гитлер доказывал, что не следует пытаться различать отдельных евреев как хороших либо плохих. Он говорил, что даже евреи, которые имели бы внешность хороших людей, своими действиями тем не менее разрушили бы государство, поскольку это присуще их природе — делать так, независимо от их намерений. Сходным образом в начале 1940-х он категорично заявит, что в преследовании евреев не должно делаться исключений, сколь ни сурово это могло бы быть в некоторых случаях. В ночь с 1 на 2 декабря 1941 года, когда индустриализированный процесс убийства евреев начал претворяться в жизнь, он заявит в своей военной ставке: «Наше расовое законодательство приносит большие трудности отдельным людям, это правда, но не следует основывать его оценку на судьбе индивидуумов». Однако это именно то, что сам Гитлер делал не один раз.

Одним из исключений, сделанных Гитлером, был Эмиль Морис, когда в середине 1930-х Генрих Гиммлер пытался изгнать Мориса из СС и из партии из-за еврейского происхождения Мориса. Гитлер не только отверг намерения Гиммлера, но и сделал жест, предложив воспользоваться своими апартаментами для приёма по случаю свадьбы Мориса в 1935 году, дав ему довольно большую сумму денег в качестве свадебного подарка, а также даровав ему особое изъятие из правил, чтобы тот мог остаться в партии и в СС.

Они сблизились вскоре после вступления Мориса в Немецкую рабочую партию в конце 1919 года. Морис был один из немногих людей, кому позволялось обращаться к Гитлеру неформальным «ты». В бесчисленных баталиях в пивных залах и на улицах Мюнхена он был одним из наиболее жестоких среди ранних национал-социалистов. В знак признания его талантов Гитлер в 1921 году сделал его главой СА; Морис станет служить как адъютант его личной охраны — «Ударной группы Гитлер» — в 1923 году и продолжит это дело, став одним из основателей СС. Некоторое время он служил Гитлеру в качестве его водителя, и когда они оба они окажутся в заключении в тюрьме Ландсберг после провала путча 1923 года, Морис будет помощником Гитлера.

Не совсем ясно, когда Морис и Гитлер узнали о еврейском прадеде Мориса. В соответствии с некоторыми утверждениями, слухи о его еврейском происхождении стали витать с 1919 года, в то время как по другим сведениям это осознание наступило гораздо позже. С одной стороны, учитывая долгую службу Мориса Гитлеру и партии, не особенно удивительно, что Гитлер стал защищать Мориса, даже если член СС номер два был, в соответствии с логикой гитлеровского режима, на одну восьмую евреем.

Однако с другой стороны решение Гитлера было удивительным, поскольку его заступничество за Мориса произошло после длительной, глубокой и горькой ссоры двух друзей, произошедшей от неспособности Гитлера примириться с тем фактом, что его племянница Гели Раубаль и Морис влюбились друг в друга. К тому времени, когда он станет помогать Морису против Гиммлера, для Гитлера было бы легче не возобновлять связь с ним и не защищать, чем делать это. И тем не менее он не только дарует Морису специальное изъятие из правил в пику Гиммлеру, но также пригласит Мориса и его жену в свои апартаменты.

Поддержка Мориса Гитлером раскрывает природу его антисемитизма по другой причине: в 1939 году с началом войны Гитлер неожиданно прекратил все контакты с Морисом. Он также отказался увидеться с ним, когда Морис попросил встречи в конце 1941 года. Эта неожиданная перемена точки зрения со стороны Гитлера столь же значительна, как и его прежняя поддержка Мориса. Если бы он продолжил взаимодействовать с Морисом и поддерживать его на протяжении Второй мировой войны, то было бы простительно преуменьшить важность того факта, что Гитлер прежде поддерживал близкого товарища, у которого был один еврейский прадед. Однако изменение отношения на противоположное с началом войны предполагает, что еврейское происхождение Мориса было важным для Гитлера с тех пор, как он узнал про него. Пересмотр Гитлером отношения к Морису во время середины 1930-х предполагает, что это было частью более широкого изменения точки зрения со стороны Гитлера. Это поднимает вопрос — мог ли быть радикальный, основанный на биологии антисемитизм Гитлера изначально метафорическим и затем стал буквальным только накануне Второй мировой войны. Однако, начиная примерно с 1922 года, поведение Гитлера сильно подсказывает, что геноцид уже был его предпочитаемым «окончательным решением» проблемы — что делать с евреями Европы. Его взаимодействие с такими лицами, как Морис, наводит на мысль, что — до тех пор, пока он полагал, что было непрактично проводить в жизнь геноцидное «окончательное решение» — он был готов помогать евреям, которые ему нравились лично. Веря в течение многих лет, что у него нет иного выбора, кроме как принять в качестве альтернативы не геноцидные решения для очищения Германии от еврейского влияния, имело смысл защищать некоторых евреев, к которым он или его соратники были близки.

Гитлер также всячески старался помогать Эдуарду Блоху, еврейскому доктору умершей матери Гитлера и его собственному семейному доктору с детства, который жил в Линце в Австрии. После германского вторжения в Австрию в 1938 году Гитлер присвоит Блоху особый статус (Sonderstatus), который позволит доктору продолжать жизнь в Линце более или менее невредимым. Как и в случае с Морисом, не видя Блоха в течение многих лет, было бы гораздо легче не вступаться за него, чем защищать его.

Гитлер также лично позволил многим евреям-ветеранам из его полка времён Первой мировой войны эмигрировать. Более того, у жены учёного геополитика Карла Хаусхофера отец был евреем, что, похоже, не беспокоило Гитлера, когда он обратился к Хаусхоферу за помощью в развитии его идей геополитики и «жизненного пространства». Также не похоже, чтобы его беспокоило то, что Рудольф Гесс, его ближайший помощник с середины 1920-х, был близок к старшему Хаусхоферу — которого он видел почти как фигуру отца — и был другом сына Хаусхофера. В действительности, Гитлер признается Гессу, что у него имелись сомнения относительно антисемитизма того. Как напишет Гесс Карлу Хаусхоферу 11 июня 1924 года, когда Гитлер и он были заключены в крепости Ландсберг, он понял, что убеждения Гитлера были гораздо менее прямолинейными, чем он представлял прежде: «Я не думал, например, что он пришёл к своей нынешней позиции по еврейскому вопросу только после серьёзной внутренней борьбы. На него снова и снова нападали сомнения, что он, в конце концов, может быть не прав». Письмо Гесса наводит на мысль, что изначально Гитлер не был уверен относительно природы своего биологизированного, расового, бескомпромиссного антисемитизма, который мог лишь постепенно трансформироваться из метафизического в буквальный, потенциально геноцидный между 1919 и серединой 1920-х.

Также трудно понять, что означает эпизод, происшедший в 1930-х годах, после того, как племянник Гитлера, наполовину ирландец Вильям Патрик, приехал в Берлин. Разочарованный холодным приёмом дяди, Вильям угрожал раскрыть прессе семейные секреты, если ему не дадут работу лучше и он не получит больше привилегий. Это событие привело Гитлера к тому, что он тайно попросил своего адвоката Ганса Франка проверить утверждения о его еврейском происхождении. Сегодня ясно, что слухи о том, что дед Гитлера по линии отца был евреем, равно как и слухи о происхождении его семьи от чешских или венгерских цыган, были необоснованны. Однако важным моментом здесь является не то, был ли Гитлер еврейского происхождения. Скорее, это то, что Гитлер чувствовал себя вынужденным просить Ганса Франка проверить слухи, что предполагает то, что какое-то время он был не уверен — правда ли они.

К лету 1920 года мало что указывало на то, что Гитлер полностью сформировал своё мнение о природе своего антисемитизма или выработал свой предпочитаемый вариант окончания антиеврейской кампании. В это время он использовал антисемитизм как инструмент, чтобы разобраться в проблемах мира, в той традиции, что была придумана за 2500 лет до того на берегах реки Нил.

Экстремальную риторику его зарождавшегося антисемитизма следует рассматривать в контексте трудностей, с которыми Гитлер и NSDAP столкнулись весной 1920 года. В то время, когда партия просто не смогла сделать себя адекватно слышимой, Гитлер должен был найти способ выделить себя и свою партию на оживлённом рынке политики правого крыла в Баварии. Его разновидность антисемитизма, таким образом, стала его инструментом для отличия себя от множества других антисемитских ораторов и политиков в Мюнхене.

Гитлер смог произвести сенсацию в городе предложением более радикального и образующего единое целое варианта знакомого экстремального антисемитизма. Чем больше он представлял свою позицию как бескомпромиссное суждение, чем более экстремально он выражал свой антисемитизм, тем больше он увеличивал свой шанс быть услышанным и продвинуть свою версию антисемитизма посреди оживлённого рынка правых политиков в Мюнхене. Таким образом, это желание быть услышанным и быть отличимым раздувало радикализацию его антисемитизма. В то время его целью для NSDAP было не получить поддержку большинства; это просто стремление для партии быть более различимой, чем её соперники на крайне правом фланге. С этой целью он, похоже, настраивал свою антисемитскую риторику методом проб и ошибок, развивая дальше те идеи и лозунги, которые получали наибольшее одобрение от восприимчивых аудиторий — и наибольшее освистывание слева, тем самым запуская усиливающийся сам по себе цикл радикализации его антисемитской риторики.

Вскоре Гитлер найдёт способ представить себя даже более эффективно для увеличения своей привлекательности.

Глава 8. Гений

К началу осени 1920 года Вольфганг Капп был пережитком прошлого, однако Карл Майр всё ещё держался за него. Бывший армейский начальник Гитлера 24 сентября 1920 года сел за стол, чтобы написать неудачливому путчисту: «Мы продолжим нашу работу. Мы создадим организацию национального радикализма — принцип, между прочим, не имеет ничего общего с национальным большевизмом». Майр также хотел гарантировать, что Капп будет знать личность человека, которого он тщетно пытался послать к нему в марте: «Некий господин Гитлер, например, стал движущей силой». Майр подчеркнул, что он был «в контакте с ним ежедневно на протяжении более 15 месяцев».

Майр, конечно же, сильно преувеличил частоту своих контактов с Гитлером, что было своекорыстно. Это служило для представления себя более значительным, чем он в действительности был в новой роли, которую обрёл в предыдущий месяц. К тому времени, когда он сочинял своё письмо Каппу, Майр больше не был на военной службе, поскольку в начале июля он покинул рейхсвер. Похоже, что это не было добровольно, но что он был уволен в результате неповиновения, которое он выказал по отношению к генералу Арнольду фон Моль. В действительности давление на него, видимо, было оказано не только со стороны Моля.

Звезда Майра начала светить менее ярко уже в марте — потому ли, что его пропагандистская работа рассматривалась как неэффективная, либо же вследствие политических разногласий между Майром и другими — причина остаётся неясной. Какова бы ни была причина, оппозиция ему чрезвычайно выросла после провалившегося путча Каппа. 25 марта 1920 года один из его противников на воинской службе в Мюнхене написал рейхсминистру обороны Отто Гесслеру жалобу на Майра. Написавшим письмо был Георг Ден, прежде возглавлявший гражданский отдел штаб-квартиры комплектования личным составом рейхсвера в Мюнхене и который был теперь генеральным секретарём баварской секции либеральной Немецкой Демократической партии (DDP), одной из партий, которые затем сформировали правительство Баварии. Ден предупреждал министра об офицерах в Мюнхене, которые были ненадёжны и готовы подорвать конституцию. Наихудшим из офицеров, доказывал Ден, были те, что заняты «военной пропагандой», главным образом Карл Майр и граф Карл фон Ботмер.

Письмо Дена поучительно не только в том, что оно проливает свет на уход Майра из армии, но также и для понимания характера людей Военного Окружного Командования 4 в Мюнхене. Оно даёт дополнительное свидетельство политической неоднородности армии в Мюнхене. Ден информировал Гесслера, что офицерский корпус был разделён на двуе группы: на тех, кто подобно Майру, поддерживали путч, и тех, кто мог не быть республиканцами всей душой, но кто примет служение Веймарской республике. Сам Ден был живым доказательством неоднородности рейхсвера в Мюнхене: офицер, который был евреем по рождению, но перешёл в протестантство. Во время войны рождённый евреем офицер и археолог служил в полку Гитлера, где он подружился с Фрицем Видеманом, командиром Гитлера. К концу войны он служил, как и Майр, в Оттоманской империи. Интернированный в конце войны в Турции и заразившийся малярией, Ден вернулся в Германию весной 1919 года. После падения Мюнхенской Советской республики он возглавил гражданский отдел штаб-квартиры рекрутирования рейхсвера в этом городе.

Дена продолжали уважать в офицерском корпусе в Мюнхене, несмотря на его заметное положение в DDP и на его еврейское происхождение. Это очевидно из того факта, что он был одним из восьми авторов из полка Гитлера в Первой мировой войне, чьи военные воспоминания были опубликованы в ноябре 1920 года выходившим раз в две недели журналом Das Bayerland («Бавария»). Ден также будет одним из авторов официальной истории полка Гитлера, опубликованной в 1932 году. Он переживёт Холокост, поскольку покинет Германию, когда это ещё было возможно, и поселится в Кито, столице Эквадора. Тот факт, что офицеру, еврею по рождению и должностному лицу либеральной Немецкой Демократической партии, было доверено возглавлять учреждение по набору в армию в Мюнхене в то же самое время, когда Гитлер служил под командованием Майра, является напоминанием об относительной неоднородности послереволюционного рейхсвера в столице Баварии и тем самым о невозможности Гитлеру быть просто суммой индивидуальных частей послереволюционного рейхсвера в Мюнхене.

С тех пор как Майр перестал пользоваться благосклонностью в армии и поэтому покинул рейхсвер, он подыскивал себе новое пристанище. Однако он не просто искал группу, которая примет его. Он искал организацию, которую он захватит, как он полагал. Его личные качества не подразумевали быть ведомым. Как проявилось в той манере, в какой он вербовал и учил своих пропагандистов, он не желал быть управляемым; скорее, он сам хотел быть дирижёром. Покинув армию, он, таким образом, оборвал все свои оставшиеся связи с Баварской Народной партией (BVP) и вскоре после этого вступил в Национал-социалистическую Немецкую Рабочую партию ((NSDAP). Преувеличение Майра в его письме Кару о частоте его контактов с Гитлером следует рассматривать в этом контексте. В этом письме Майр пытался донести послание, что с того момента, как он вступил в NSDAP, он взял на себя всё управление и контроль. Он писал: «Я с июля был занят стараниями сделать движение сильнее. Я организовал некоторых очень способных молодых людей».

Майр видел будущее NSDAP в том, что она под его влиянием станет своего рода новой Национал-социалистической Ассоциацией (Nationalsozialer Verein), которая существовала на стыке столетий с целью привлечь людей рабочего класса в национальный либеральный лагерь. Ассоциация пыталась сделать это, адресуясь к их социальному недовольству, которое было вызвано растущим социальным неравенством, царившим тогда в Германии.

Однако вскоре после сочинения письма Каппу Майр осознал, что его вера в то, что он может управлять NSDAP таким же образом, как он дирижировал пропагандой для армии, была иллюзорной. Вскоре он начал осознавать то, что какое-то время уже шло полным ходом, но что он не смог понять или принять: а именно, что Гитлер освободился от Майра, и у него нет никакого интереса более быть его марионеткой. По словам Германна Эссера, который как и Гитлер, работал для Майра и вступил в нацистскую партию, Майр к его величайшему разочарованию пришёл к пониманию, «что Гитлер не был готов работать для него». Он вынужден был заключить, что в то время, как Гитлер пытался использовать его как помощника, его бывший протеже не желал быть под его влиянием. Майр с трудом понял, что вопреки его намерениям NSDAP не было продуктом ни рейхсвера, ни его самого. Его растущее понимание того, что ведущие члены партии отказались быть дирижируемыми им, увенчается его решением в марте 1921 года покинуть NSDAP. После этого он никогда снова не встретит Гитлера.

Постепенное осознание Майром своей неспособности сформировать NSDAP в соответствии с его желаниями шло рука об руку с разочарованием в политических целях партии. Вопрос был не в том лишь, что NSDAP отвергла его политические цели. Скорее, Майр начал сомневаться в своих собственных правых идеях. Как результат, он начал двигаться к политическому центру, в конечном счёте оказавшись в руках социал-демократов (СДПГ). С этого времени он станет пытаться подорвать репутацию Гитлера и NSDAP на страницах близкой к СДПГ газеты Münchener Post, тесно сотрудничая с бывшим лидером баварской СДПГ Эрхардом Ауэром и снабжая его сведениями о политическом правом фланге.

Сдвиг Майра влево сделает его предателем в глазах многих офицеров, которые станут соответственно порочить его. Они станут с насмешкой говорить о капитане Майре как о «маленьком человечке, выглядящим слабаком, темнокожем, черноволосом», с «носом явно в форме динара», в котором они обнаружат еврейские черты. С этого момента они станут упоминать бывшего отеческого ментора Гитлера как «Майр-Коэн». В 1923 году Майр назовёт себя «республиканцем по рассудку» — другими словами, политическим «обращенцем», кто головой, но не сердцем полностью, был с республикой. На следующий год он не будет больше просто «республиканцем по рассудку». Он вступит в СДПГ, а также в Reichsbanner («Знамя Рейха») — прореспубликанскую ассоциацию ветеранов, связанную с СДПГ. В Reichsbanner он наконец найдёт группу, которая захочет быть руководима им. В конце 1920-х прежний наставник Гитлера будет регулярно писать для Das Reichsbanner («Газета Чёрно-Красно-Золотого Знамени Рейха»), еженедельного органа организации. Майр станет близок к национальному руководству Reichsbanner и станет заместителем главного редактора журнала ассоциации. В своей деятельности он будет страстным оппонентом и критиком NSDAP. Майр будет также движущей силой в деле восстановления дружеских отношений ветеранов Reichsbanner с союзами французских ветеранов, в результате которых его сделают почётным членом одного из них, Federation nationale.