– Ты будешь моим старшим. – И она скрепила свое обещание поцелуем, после которого Дан стал ее навеки.
Маленький Роб утром чувствовал себя лучше некуда, а у Нан болела голова, и она лежала на софе матушки Баэр – расцарапанное личико ей смазали кольдкремом. Все ее угрызения совести как рукой сняло, она явно пришла к выводу, что теряться очень занятно. Миссис Джо это совсем не обрадовало, ей не хотелось, чтобы дети ее сходили с путей добродетели, а ученики укладывались спать в черничных полях. Она серьезно поговорила с Нан и попыталась внушить той разницу между свободой и ответственностью, сопроводив свои поучения несколькими историями. Она пока не придумала, как ей наказать Нан, но ответ нашелся в одной из историй, а поскольку миссис Джо любила необычные наказания, она решила попробовать.
– Все дети убегают! – объявила Нан, как будто побег такая же естественная и неотвратимая вещь, как корь или коклюш.
– Не все, и некоторых из тех, кто убежал, больше никогда не находят, – отвечала миссис Джо.
– А вы сама разве никогда не убегали? – поинтересовалась Нан, чьи зоркие глаза давно разглядели родственную душу в серьезной даме, которая так чинно сидела с ней рядом за рукоделием.
Миссис Джо рассмеялась и призналась, что да.
– Расскажите! – потребовала Нан, чувствуя, что берет верх в споре.
Миссис Джо поняла, куда ветер дует, тут же посерьезнела и произнесла, с укором качнув головой:
– Я это делала не раз, и бедной моей мамочке приходилось от моих проказ несладко, но потом она меня излечила.
– Как? – Нан выпрямилась, личико светилось от любопытства.
– Как-то раз купили мне новые туфельки, мне очень хотелось ими похвастаться, и, хотя мне сказали не выходить из сада, я сбежала и весь день гуляла. Дело было в городе, сама не понимаю, как осталась жива. Но мне было очень хорошо. Я играла в парке с собаками, пускала с незнакомыми мальчишками кораблики, пообедала с маленькой нищенкой-ирландкой соленой рыбой и картофелем – и в итоге меня обнаружили на каком-то крыльце: я крепко спала, обняв огромного пса. Был поздний вечер, я перемазалась, как свинюшка, а новые туфельки совсем стоптались.
– Вот здорово! – выпалила Нан, явно готовая повторить то же самое.
– На следующий день было совсем не здорово. – Миссис Джо очень старалась не выдать взглядом, как приятно ей вспоминать о своих былых проделках.
– Мама вас выпорола? – полюбопытствовала Нан.
– Она меня порола всего один раз за всю мою жизнь, и то потом долго извинялась: в противном случае я бы, наверное, ее не простила, потому что страшно тогда обиделась.
– А почему она извинялась? Вот мой папа этого никогда не делает.
– Потому что сразу после я повернулась и сказала: «Смотри, ты сама страшно сердишься, тебя бы и саму выпороть». Она посмотрела на меня, а потом гнев ее как рукой сняло, и она произнесла, устыдившись: «Ты права, Джо. Я очень сержусь, так почему я наказываю тебя за несдержанность, когда сама подала тебе такой плохой пример? Прости меня, доченька, и давай попробуем помочь друг другу более действенным способом». Я этого не забыла, и мне это оказалось куда полезнее, чем целая дюжина розог.
Нан задумчиво вертела в пальцах баночку с кольдкремом, а миссис Джо молчала, давая новой мысли укорениться в деятельной головке, которая так стремительно подмечала и схватывала все вокруг.
– Мне нравится, – изрекла наконец Нан, и личико ее утратило эльфийскую миловидность: острый взгляд, любопытный носик, озорной рот. – А что сделала ваша мама в тот раз, когда вы убежали?
– Привязала меня длинной бечевкой к столбику кровати, чтобы я не могла выйти из комнаты. Там я и просидела весь день, а испорченные туфельки висели у меня перед носом, напоминая мне о моем проступке.
– Ну, тут любой исправится! – воскликнула Нан, которой дороже всего на свете была свобода.
– Меня это излечило, полагаю, излечит и тебя, так что я попробую, – сказала миссис Джо и решительно вытащила из ящика рабочего стола моток бечевки.
Нан поняла, что спор она все-таки проиграла, и окончательно впала в уныние, когда миссис Джо обвязала один конец вокруг ее талии, а другой – вокруг ручки софы и, закончив, сказала:
– Мне не нравится привязывать тебя, как нашкодившую собачку, но если у тебя память как у собачки, придется как с собачкой с тобой и обращаться.
– Ну и привязывайте, я, вообще-то, люблю играть в собачку. – И Нан, с напускным равнодушием на лице, принялась рычать и подпрыгивать.
Миссис Джо не обратила на это никакого внимания: положив поблизости пару книг и носовой платок, который нужно было подрубить, она ушла, оставив мисс Нан в одиночестве. Той одиночество пришлось не по душе, и, посидев чуточку, она решила попробовать отвязаться. Вот только оказалось, что сзади бечевка прикреплена к пояску ее передника, тогда Нан взялась за узел на другом конце. Тот поддался быстро, и, подхватив бечевку, Нан собиралась уже вылезти в окно, но тут услышала слова миссис Джо, проходившей мимо по коридору:
– Нет, я полагаю, больше она не сбежит. Эта девочка дорожит своей честью и знает, что я всего лишь пытаюсь ей помочь.
Нан тут же вскочила обратно, привязала себя к софе и деятельно взялась за шитье. Почти сразу же явился Роб, и его так очаровал этот новый способ наказания, что он сбегал за скакалкой и привязал себя к другой ручке софы самым что ни на есть добрососедским образом.
– Я тоже потерялся, поэтому и меня нужно привязать, как Нан, – пояснил он маме, когда та заметила нового пленника.
– Не могу сказать, что ты не заслуживаешь наказания: ведь ты знал, что уходить от других опасно.